Попал под лошадь
красный
kabyz
Милейшие люди =) Просто чудесные. Настучали в дефензиву мордокниги про мой пост с фотографией собственного членского билета и билета нобелевского лауреата, где я жизнерадостно ерничаю, что у неё билет 544, а год вступления аж 1995, а у меня за номером 554 выдан в 2016 году. "Русский ПЕН-Центр как тайная ложа, - замечает далее цензурируемый ныне прозаик Орлов, - только десять человек за двадцать один год приняли, да и тех, наверное, на место скончавшихся. Жутко секретное общество. А уж обряд посвящения... А членские взносы... А военные сборы..." Не вытерпела душа переводчиков-журналистов-публицистов? Настучали? Вы же мои хорошие =) Нормы вашего сообщества я нарушил? Нормы-то у вас лукавые, братцы. За такие нормы никто уродоваться не станет, побросают лопаты и уйдут. А вы перед сухим колодцем останетесь с последней банкой вкуснейшего коктейля соса-сола на основе ортофосфорной кислоты. Обнимаю вас нежно.

Когда я был маленьким
красный
kabyz
Когда я был маленьким, учился в университете и думал, что я поэт, я постоянно читал стихи всяким девушкам. Не обязательно стихи про любовь. Девушки лучше ловились на стихи про Петербург или про то, какой автор весь умудренный опытом, знающий латынь и усталый от несовершенства мира. Девушки часто менялись, потому все свои стихи я знал наизусть.Ибо для чего юношеская поэзия, как не для того чтобы кого-то охмурить? А если поэт свои стихи наизусть не знает, читает их по бумажке, того хуже по телефону, значит это уже пожилой поэт или вообще верлибрист какой-нибудь, прости меня господи. Поэтесс сей анализ не касается. Пусть читают, как хотят. Пусть вообще даже не читают. Даже пусть и не пишут. Мы их любим не за то.

(без темы)
красный
kabyz
О как. Оказалось, что один из трех студентов практикантов из Свердловска, что в 1993 году работали по нашим профилям на хребте Райиз был Борис Рыжий. Помню как друг дружке свои стихи читали, а вот, понравились мне его стихи или нет, не помню. Я уже после армии, Универ закончил, какие-то публикации у меня, считаю себя уже сложившимся поэтом, а тут какой-то мальчишка. Но если почувствовал ревность, значит, стихи были стоящие. То-то думаю, лицо его мне на фотографии с Ольга Ермолаева показалось знакомым. А с его однокурсником я потом так запил после поля в Ленинграде осенью, что мы пропустили и расстрел Белого дома и марш на Останкино. Этой зимой, когда болел сильно, почитал стихи Бориса Рыжего. Прекрасный поэт, очень мощный. Жаль, что ушёл и ушёл по своей воле.

Ну, и ещё раз о культурном форуме
красный
kabyz
Официальные мероприятия бестолковые, необязательные для посещения и похожие на сотню других. Если слово чтение и литература заменить в большинстве докладов на "урожай" и "земледелие", то смысл не сильно поменяется. Т.е. как не было его, так и не появится. Например: "Земледелие — это не только наше национальное достояние. Это ещё и наш национальный бренд. Почему мы произносим хвалебные речи земледелию? Потому, что русский земледелец — это абсолютно искренний, нефальшивый и яркий представитель народа. Народ без земледельца — как человек без урожая. В последнее время некоторые люди пытаются распространить мнение о том, что россияне не любят земледельничать. Это неверное мнение. Не успеваем подвозить к латкам семена. Наши люди умеют и любят земледельничать (земледелить)». Вполне пристойно, на мой взгляд и, что характерно, хоть и бессмыслица, но абсолютная правда. Даже я пару соток под картошку вскопал.
Стало быть, это только форма вежливости со стороны чиновников, от которой не надо бы ожидать ни откровений, ни решений реальных проблем. Почему вдруг ждали? Потому что "Год Литературы". Почему вдруг что-то ждали от Года Литературы? Видимо, что-то почувствовали, какие-то электрические токи, какие-то взгляды уловили, что-то внятное в общем бормотании власти расслышали. Ну и нафантазировали себе бог знает что. Ждали возвращения профессии "литератор" в госреестр, ждали организации единого профсоюза писателей, ждали решения вопросов с домами творчества и социальным обеспечением. Но за год литературы нефть трагически упала, доллар эпически вырос, стало не до писателей. Что, впрочем, верно, поскольку писатели - люди в массе своей неприятные, завистливые, с уязвленным самолюбием, пьющие и с плохими зубами. А вот читатели - они другие, потому как читатели - это народ, который принято показательно любить, а в зубы и под хвост ему (народу) не заглядывать.

Потому гораздо приятнее отчитаться о книжных ярмарках, где читатели (народ) купили тыщи книг, а торговцы (для народа) заработали тыщи рублей. Чудесно поговорить про борьбу с пиратской (антинародной!) деятельностью, похвастаться вытоптанными роскомсвязью ресурсами и экономической выгодой от этого для издателей, а значит, что и для народа.
Чудесно красной нитью через все основные мероприятия протаскивать мысль, что библиотеки страны нужно переформатировать в государственно-частные партнерства, туда запустить "бизнес", во все эти самые лакомые объекты недвижимости по всей стране. И дальше как-то сами, как хотите, так и крутитесь. Ни слова не прозвучало от бравых докладчиков про отсутствие поддержки толстых журналов, про сокращение бюджета библиотек на закупку книг и тех же "толстяков", про то, что бедные библиотекари вынуждены постоянно шерстить свои фонды на предмет экстремистской литературы и писать про то отчеты. Давеча на одном литературном вечере мне (ну, а чем я могу помочь?) буквально со слезами на глазах, жаловалась пожилая библиотекарша. У нее и так зарплата двенадцать тысяч рублей, а еще глупостями этими заниматься приходится. Я ей посоветовал, ничего не искать, а просто писать отчеты, что никаких плохих книг у нее в библиотеке нет. Все равно, некому проверить.

А на форуме то и дело говорилось про необходимость входа крупных сетей (понятно каких) во все города страны, продажа через них книг и пр. Всё для монополии, все во имя монополии. Литература и чтение по мнению чиновников - это производство упаковки для продукции издательств и торговля. Всё то, что исключает присутствие писателя. Писатель вынесен за скобки этой сложной многоходовочки по прихвату монополией объектов недвижимости по всей стране. Т.е. нет, писатель привозится потом за три копейки во все эти "библиотечно-торговые центры" с блекджеком и шлюхами в качестве зазывалы для привлечения публики. Очень благородное дело, называется "встреча с читателями".
Некоторые, кто ещё верил, что под занавес скажут ожидаемые слова, отправился в Мариинский театр на официальное закрытие года литературы и открытие года синематографа. Я вначале тоже собирался, даже, отстояв нервную очередь, "поднял статус бейджа" до синего с тремя плюсами. Это "поднятие статуса" - тема отдельного разговора. Давно мы уже скопом не оказывались в ситуации такой унизительной пошлости. Все, начиная Кураевым и заканчивая Носовым. Статус мне подняли до неприличия в моём возрасте, но в Мариинку я не пошёл, решил, что надежды пусть питают юношей, а я посмотрю предпремьерный показ фильма по рассказу Петрушевской на Ленфильме. После выпили с коллегами по кружке пива в любимом “Толстом фраере” на Австрийской площади. И о таком решении не пожалели: ничего важного в Мариинке конечно же не сказали. Хотя и Президент там был, и министры и даже, говорят, кто-то из писателей подрался до банкета.
Так что, единственная и вполне ожидаемая польза от всего этого блудняка - лишний раз повидались друг с другом, поболтали, посплетничали, придумали проектики. Сегодня никуда не пойду, и завтра никуда не пойду. Хватит время на фигню тратить.
P.S. Справедливости ради, хочу отметить толковую запутку Волкова с конгрессом и хорошую проповедь Водолазкина в Капелле на пленарном заседании.

Художник Исаак Бродский писал Дмитриевского
красный
kabyz
Художник Исаак Бродский писал Дмитриевского три раза. Первый раз ещё совсем молодым художником, в Санкт-Петербурге, во время обучения в Академии, где Дмитриевский подрабатывал натурщиком, не имея средств платить за актерские курсы. Этот портрет не сохранился. Возможно, что он и существует где-то в запасниках Академии среди работ слушателей. Но точно сохранился второй портрет Дмитриевского, который гораздо интереснее всем известного парадного портрета. (Имеется в виду портрет, висящий в театральном музее. Дмитриевский изображен на нем в кресле художественного руководителя Малого театра советской драмы, с книгой и собакой, ищущей взгляд хозяина).

В начале двадцать восьмого Бродский задумал многофигурное полотно, замыкающееся к средней точке перспективы. В геометрическом центре картины должна была быть фигура вождя, рифмующаяся с образом Христа на известной картине Александра Иванова. В художественной среде того времени было принято трактовать новейшую историю России как метафору событий Нового Завета. Тем самым трактовщики и толкователи как бы становились вровень с апостолами, а их произведения считались заветами. В один такой «завет» Бродский и набирал натурщиков, дав патетическое объявление через газету. Дмитриевский объявление прочел, и хотя в ту пору уже был востребованным актёром, решил по старой памяти поработать натурщиком. Он только что вернулся из Берлина, куда ездил на гастроли и встречался с Ященко, с семьей которого был дружен. Дмитриевский в предыдущие приезды с труппой МХТ, даже жил несколько дней в квартире издателя. Ященко вернулся на лето из Литвы, где читал в университете курс по экономике, и готовился возобновить в Берлине издание «Новой русской книги». Он подробно выспрашивал у гостя из советской России о состоянии дел в русской словесности и драматургии. На прощание Александр Семёнович подарил Дмитриевскому свою кепку автомобилиста. Кепка Дмитриевскому так полюбилась, что он с ней не расставался и на половине фотографий того времени именно в ней. На картине «Выступление В. И. Ленина на митинге рабочих Путиловского завода в мае 1917 года» Дмитриевский тоже в этой кепке в левом нижнем углу картины. Забавно, что Бродскому кепка тоже понравилась. Он попросил её у Дмитриевского в аренду для работы над картиной. В итоге кепка Ященко запечатлена на картине Бродского семнадцать раз.

Пырьев не снимал Дмитриевского.
красный
kabyz
Пырьев не снимал Дмитриевского. Они еще в юности, на курорте, поспорили из-за какой-то ерунды, Пырьев оскорбился и при всех поклялся, что не истратит на Дмитриевского ни сантиметра плёнки. Потом они помирились, но клятву свою Пырьев держал и любил продемонстрировать свою принципиальность перед молодыми актерами или чиновниками. Мол, всё понимаю, мол и мне актер нравится, но если я буду непоследовательным в малом, то и в важном на меня партия не сможет положиться. Это ему повезло, что Дмитриевский был беспартийным. В противном случае могли бы спросить, почему советский режиссер отказывается снимать своего товарища большевика. А так сходило с рук.

Дмитриевского снимали на киностудии имени Горького и время от времени приглашали на Ленфильм. Но на Ленфильме Дмитриевскому не везло. Не везло, что называется, фатально. Как-то раз он пробовался на роль Дон Кихота у Козинцева вместе с Черкасовым. Пробы и у Дмитриевского, и у Черкасова были назначены на один день. Грим обоим актерам делали одновременно, одновременно пригласили в костюмерный цех. Поскольку в картине предполагались сцены с каскадерами, то было изготовлено несколько комплектов одинаковых доспехов. Оба высокие, оба сухощавые, облачившиеся по роли и взявшие в руки какой-то положенный для сцены пробы реквизит, они настолько оказались похожи друг на друга, что оператор в кадре их спутал, а Козинцев занервничал. Он понял, что выбрать не может и объявил перерыв.

В павильоне стояла невыносимая жара, которая актерам в нагретых осветителями доспехах казалась адовым пеклом. Решили выйти покурить в сквер. Ротонда тогда ещё не была разобрана, а на Ленфильме шёл нескончаемый ремонт-строительство, рабочие установили леса вокруг колонн и подправляли штукатурку, успевшую за два года после постройки потрескаться и местами обвалиться. Актёры вышли, достали папиросы. И тут Дмитриевский решил продемонстрировать Николаю Константиновичу, как пацанами они зажигали спички об оркестровые тарелки. Снял с головы шлем-таз (а был он сделан из настоящей меди) и чиркнул об него спичку. В этот момент от колонны отвалился большой кусок штукатурки и упал ровно на то место, где стояли Черкасов и Дмитриевский. Черкасов, поскольку был в шлеме, отделался испугом и царапиной на носу, а Дмитриевского с сотрясением мозга увезли в хирургию Первого меда, благо он там рядом. Поповых уверяла, что «ещё забинтованный труп Дмитриевского не дошёл до курилки в больничном садике, а Козинцев уже звонил в Москву сообщать, что утверждён Черкасов».

Дмитриевский был герой войны
красный
kabyz
Дмитриевский был герой войны, но не отечественной, а первой мировой. Имел он за боевые подвиги два георгиевских креста, медали от союзников и осколок германской мины под сердцем, который проносил всю жизнь и про который сочинил известные строки. Есть анекдот, который сложно проверить, потому как в архивах сведений не сохранилось, (ну или я не нашел, допускаю), а все, кто мог быть участниками, увы, в могиле.

Так что, передаю именно как анекдот. Когда Дмитриевский получал первую сталинскую премию, а было это в марте сорок первого, он явился на церемонию в пиджаке со всеми своими царскими наградами, а это тогда не то что вовсе не позволялось, но не одобрялось. Буденый, кстати, носил кресты и на официальные мероприятия, но то Буденый. На Дмитриевского косились. При фотографировании попросли повернуться так, чтобы "георгии" не попали в кадр. Дмитриевский цвел как герань, чувствуя свою абсолютную правоту и безнаказанность. Потом все перешли в фуршетный зал.

К счастливому лауреату, отодвинув Кикоина с Курчатовым, старых приятелей Дмитриевского, подошла Тарасова, которая тоже получила премию, и ледяным голосом произнесла: "Это мальчишеская отвага и бахвальство настолько смешны, насколько и глупы". На что Дмитриевский, подняв высокий хрустальный бокал и поцеловав Алле Константиновне руку, якобы рассмеялся: "Аллочка, как прекрасно, что вы признали мою отвагу, теперь, надеюсь, вы понимаете, что я не женился на вас не из-за страха, как вы мне пеняли, а исключительно по мальчишеской глупости".

(без темы)
красный
kabyz

На писательском участке в Комарово только пять дач. Если кто-то представляет себе писательские "угодья" как Переделкин...

Posted by Daniel Orlov on 14 Июнь 2015 г.

В воспоминаниях Дмитриевского о Ляшевиче...
красный
kabyz
В воспоминаниях Дмитриевского о Ляшевиче есть забавное место, когда последний только поставил "Горе от ума" в Малом театре советской драмы и ждёт решения госкомиссии. Он сидит перед телефоном всю ночь, думая, что ему вот-вот должны позвонить, а Дмитриевский то и дело ходит на кухню и приносит другу валерьянку. Натурально наливает из пузырька, разбавляет водой и приносит. И так раз пять за ночь. А потом оказывается, что это не валерьянка, а слабительное. Дмитриевский мало того, что был близорук, так еще оказался и начисто лишен обоняния. Ляшевич сидит в уборной, и в этот момент звонит телефон... Во саспенс! А Дмитриевскому нельзя поднимать трубку, потому как все уверены, что он в командировке в Пицунде, потому и не был на прогоне. Жуть. Мрак. Жалко Болдумана. Он тут совсем ни при чем.

В письмах Поповых есть упоминание о том, что Ляшевич никак не мог встретиться с Черкасовым. Он его хотел пригласить на роль в Отверженных, а Черкасов, видимо зная о том, перестал брать трубку, а если и брал, то отвечал измененным голосом, что, мол, Николая Константиновича нет дома. В итоге, Ляшевич плюнул и решил пригласить Болдумана. Что было дальше, все знают. Но, вот, что мне интересно, а если бы Черкасов тогда согласился, увидели бы мы его в роли Александра Невского или нет? Что-то мне подсказывает…

Кстати, Марина Поповых после развода с Дмитриевским оказалась весьма завидной невестой. Дмитриевский отписал на Марину Степановну дачу на Николиной Горе и автомобиль «Победа». А ей, что характерно, не было и сорока. Женщина пусть и не ослепительной красоты, но весьма приятная, что в своих мемуарах отметил даже Брук, (а это был ещё тот привереда). Она собирала у себя на даче общество, где, что называется, блистала, хотя там появлялись женщины и посимпатичней. Та же Целиковская, например… Самсонов, по словам самой Марина Степановны, приглашал её сниматься в Попрыгунье в роли Дымовой. И она согласилась. И уже пробы какие-то прошли. Но дальше дело тёмное, относящееся к закулисным склокам Вахтанговского театра или даже теряющееся в складках платьев жен членов ЦК. Короче, снялась Целиковская, а Поповых уехала по турпутевке во Францию. Ну, а дальше все знают.

Почти детективная история с письмами Ляшевича к жене Константина Симонова. В архивах Серовой их нет, нет их и в московском Музее Сцены. Однако переводы с копий этих писем в семидесятых были приняты к публикации в парижском театральном журнале «Histoires derrière les scènes». А отрывки из них в обратном переводе на русский читали по радио, не то на «Свободе», не то по «Голосу Америки». Тут расхождения. Но это не так важно. Важно, что именно тогда и возникла версия, что причиной развода Серовой с Симоновым мог послужить не маршал Рокоссовский, а Ляшевич. Мне эта версия кажется весьма натянутой, но одна деталь не может не настораживать: Ляшевич после пятьдесят седьмого года у Серовой не появлялся и старался не оказываться с ней в одной компании, что, посудите сами, было весьма сложно. Так что, всё может быть.

Однажды Дмитриевскому позвонил некто и, представившись Поскребышевым, передал срочное приглашение на ближнюю дачу. Дмитриевский сильно разволновался, почти до сердечного приступа. Во-первых, была глубокая ночь, а во-вторых, ничего хорошего от такого приглашения ждать не приходилось. Он вызвал такси, а пока машина ехала, наспех переоделся из пижамы в костюм, побросал в портфель сценарии спектаклей, которые собирался ставить и, на всякий случай, положил зубную щётку. Пока ехал в Кунцево, перебирал в уме события последних дней, пытаясь найти повод для столь внезапного приглашения к вождю и не находил. Не доезжая ворот в парк, окружавших дачу, такси остановили, мол, дальше проезд только по спецпропускам. Дмитриевский высунулся из окна и прокричал, что это Дмитриевский к товарищу Сталину. Дежурный пошёл в будку и стал куда-то звонить. Через некоторое время вернулся и сообщил, что в списке никакой Дмитриевский не значится и поинтересовался, кто передавал приглашение. Дмитриевский ответил, что Поскребышев. Дежурный опять ушел в будку. В воспоминаниях Дмитриевский пишет, что в это момент ему стало как-то особенно нехорошо. Он подумал, что могла случиться какая-то ошибка, что он не так расслышал, и Иосиф Виссарионович приглашал его, скажем, на завтра или даже на следующий вторник. И тут из калитки вышел военный в высоком чине и направился к машине. Оказалось, что это генерал Власик. А они с Дмитриевским знакомы еще по империалистической, когда служили в одном полку. Поздоровались. Дмитриевский говорит: «Коля, тут такое дело, меня по телефону Поскребышев пригласил к вождю, сорок минут назад. Но, наверное, я что-то не так расслышал, потому что, меня нет в списках, и машину за мной не прислали, я на такси приехал». Власик смеется и говорит, чтобы Дмитриевский ехал домой, его, скорее всего, разыграли. «Ты езжай домой, а я скажу, что ты пьяный приехал и хотел выразить Иосифу Виссарионовичу благодарность за критику в адрес твоего спектакля», - так передает Дмитриевский разговор. «Так не было же никакой критики», - удивляется Дмитриевский. «Не было, значит, будет», - отвечает Власик, жмёт режиссеру руку и уходит. Дмитриевский едет домой, открывает дверь, а дома шумная компания во главе с Ляшевичем (у него был второй ключ) и Мариной Степановной Поповых, на тот момент ещё не женой Дмитриевского, а подругой Ляшевича. Все смеются, мол, съездил к Сталину? Мол, когда премию обмывать будем? И так далее. Дмитриевский кладёт шляпу на полку, вешает плащ на вешалку, выдерживает паузу и своим, известным на всю страну, голосом театрально с придыханием заявляет: «Так это ваших рук дело? Господи! Лаврентий Палыч дал указание найти тех, кто организовал этот постыдный спектакль, в попытке скомпрометировать народного артиста и лауреата сталинской премии». Немая сцена. Все испуганы. Веселье заканчивается, гости расходятся по домам. Все, кроме Поповых, которая заявляет, что ей нездоровится и просит разрешения остаться. На следующий день в Правде выходит разгромная статья на спектакль «Отверженные» в постановке Ляшевича. Ругают всех кроме Дмитриевского. А через два месяца Дмитриевский женится на Марине Степановне. А еще через месяц ему дают героя соцтруда. А Болдуману не дают.

Похороны профессора Сергея Дужина
красный
kabyz
Похороны профессора Сергея Дужина (potap).
В пятницу утром в 8.30 к ПОМИ (наб. Фонтанки 27) будет подан большой автобус, на котором желающие проститься с Сережей поедут в морг, оттуда желающие поедут в Сусанино (Это Гатчинский район, ж.д. станция Сусанино с Витебского вокзала),
там в местной церкви (11.30-12) пройдет отпевание, потом похороны, потом всех отвезут к ПОМИ, где пройдут поминки.

(без темы)
красный
kabyz
Вчера умер Серёжа Дужин, potap Он был очень хорошим человеком. Светлая память ему.


Duzhin_memory

Ах, как мы жили до войны
красный
kabyz
Ах, как мы жили до войны,
Какие пиджаки носили.
О чем мы небеса просили?
Ах, как мы жили до войны.

О чем мечтали до войны?
О всяких глупостях, но боле
О детях, домике на море, -
О чем мечтают до войны...

И как любили до войны,
Друг друга выдохи глотая,
Ревнуя, ненавидя, зная,
Что любят так лишь до войны.

© Даниэль Орлов,
14.08.2014. Судогда

звезды сорокопяток
красный
kabyz
DSC01403

Они приходят. Они приезжают, прилетают, возникают как-то вдруг
красный
kabyz
Они приходят. Они приезжают, прилетают, возникают как-то вдруг, словно проявляются в каком-то безумном гидротипном фотопроцессе. Здесь, у могилы Пастернака в Переделкино, рядом с памятником Высоцкому на бульваре, у стены с профилем Ахматовой на Комаровском кладбище, возле Окуджавы на Арбате. Ну как же, это же «вот, та настоящая Россия, которую люблю». Героическое чувство, испытываемое поперек ненависти к «ватникам», «империалистам», «путинцам» и прочим массовым симулякрам, чему противопоставляется истинная книжная русскость. Там они собирают посылки для мальчиков-солдатиков, выполняющих свой долг на Юго-Востоке страны, а здесь они мобилизуют наших покойников под свои знамёна. Там они кричат на мове проклятия москалям, здесь вдруг вспоминают русский чтобы прочесть речь на вручении премии или обсудить детали издательского контракта. Они ставят свечки и фотографируются на фоне мемориальных досок: «Были же настоящие россияне!» Им так важны наши покойники, или тут что-то другое?

Они приезжают оправдываться. Они приезжают убедить себя, (не нас) что можно бесконечно плеваться из-за забора, но всё равно оставаться милыми друзьями, прекрасными поэтами, любимыми. Они ищут поддержки в наших глазах, что мы-то де всё понимаем, мы-то разделяем, мы-то уж никак не можем не согласиться с тем, что надо прыгать, всем обязательно надо прыгать, чтобы было хорошо всем людям на планете. Прыгать – это величайшая польза для здоровья, особенно, когда прыгаешь за все хорошее, против всего плохого. Вот они и скачут через границу, словно бы ничуть ни бывало. И мы терпим. Мы встречаем, кормим, поим, даём залы для выступлений, хлопаем, вытираем слезы от умиления.

Да, культура, деятели культуры, способны, так или иначе, но помешать накатывающему злу. Только если это деятели культуры, а не солдаты информационной войны. Какая гадость это общее место «солдаты информационной войны», как мерзко, что приходится унижать свою речь этим сочетанием. Да, необходим культурный обмен. Но с кем меняться? Чем меняться? Менять свою живую культуру на своих же мертвецов, нелегально вывезенных заграницу в вязаных хипстерских сумочках всех цветов радуги или потёртых кожаных портфелях? Менять наше терпение на их ненависть? Менять наше нерифмованное горе на их отточенный сарказм?

Поздно. Уже поздно. Теперь уже нужно время, возможно, что десятилетия, чтобы пережить всё случившееся внутри себя. И с той и с другой стороны. А пока это всё болит, не надо сюда ездить! Не приезжайте. Мы не считаем уместным ваши визиты. Нам просто больно, а вы – не утешение этой боли.

"Саша слышит самолёты" на Amazon
красный
kabyz
http://www.amazon.com/x421-x430-x448-x441-x43B-ebook/dp/B00LBACRJA/ref=sr_1_1?s=digital-text&ie=UTF8&qid=1403967849&sr=1-1&keywords=%D0%BA%D1%80%D1%83%D0%BF%D0%BD%D0%B0%D1%8F+%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B7%D0%B0

(без темы)
красный
kabyz
Orlov_i_Petlya1_promo

Об Америке
красный
kabyz
Об Америке у меня только одно воспоминание. 1991-й год. Июнь. Ночь. Филадельфия. Я блюю в посудомоечную машину.

Никто из баб
красный
kabyz
Никто из баб ему не даст
Хотя плечист он и речист:
Он верлибрист и педераст
Хватило бы и верлибрист.

© Даниэль Орлов,
Москва, 2013
Метки:

Прописали в "Прочтение"
красный
kabyz
Прописали в "Прочтение". Какой-то я тут значительный получился, сермяжный. Пойду плюну на себя в зеркале, а то еще возгоржусь.
"Даниэль Орлов обладает поразительной профдеформацией. Его тонкий слух (заметно даже по заголовку) способен улавливать тишайший трепет человеческого счастья, горя, любви и нелюбви. Его авторское зрение, остро-проницательное, – прозревать надежду в потемках чужой души. Как с этим жить – неясно, но творить иначе не позволяет обаяние и вкус.
«Прочтение» публикует отрывок из нового романа писателя «Саша слышит самолеты»."

http://prochtenie.ru/passage/27243

про союз писателей, Ошанина и Рубинштейна
красный
kabyz
Крошка дочь к отцу пришла и сказала кроха:
Лев Иваныч - хорошо! Лев Семеныч - плохо!

Году так в восемьдесят девятом
красный
kabyz
Году так в восемьдесят девятом, девяностом приноровился выпивать с "Литературной газетой". Купишь поллитру в ларьке на Витебском вокзале, в другом ларьке Литературку, - и в электричку. На даче расстелешь газету на столе на тех страницах, где какое-нибудь большое интервью, (а они там в разворот были!) скажем, с Чингизом Айтматовым, нарежешь сала, помидорчиков, с огорода чесночок принесешь. Водочку откроешь, нальешь, выпьешь за встречу. Потом прочтешь вопрос, который журналист задает (они обычно на пару абзацев вопросы закручивали, чтобы интеллект показать), хмыкнешь, задумаешься на миг, нальешь по второй, но не выпьешь, а дождешься, чтобы Чингиз Торекулович ответил. Порадуешься за него, по коленке ладонью хлопнешь и стопочку сразу. Опять читаешь, что журналист удумал, луком, да чесноком хрустишь, из хлеба мякиш между пальцами катаешь. Так с умными людьми бутылочку за вечер и усидишь. И ты им рад, да и они тебе. Потом проводишь обоих до станции, в вагон посадишь, рукой помашешь и за пивом в ларек.

Как-то неожиданно прозрел в очевидное
красный
kabyz
Как-то неожиданно прозрел в очевидное. Все никак не мог понять, что же это мне никак не говорится «Петербург». Вначале думал, дескать слово такое «серобуромалиновое», неаккуратное, противное русской фонетике, смурное, хмурое, дурное, душное прошлым. Ан нет, видать не в том дело. Вообще не в этом слове. Дело в жертве. Сколько душ из блокадного Ленинграда вознеслось? Тут великий сакральный исход в тонкий мир. Там это «Ленинград» отпечаталось, отразилось, как в зеркале. А что там единожды прописали, тому уже нет корректуры, как бы не вымарывать. И плевать на Ленина, тут Елена, не Ленин. Скорее «Гелиос» («Солнце»), прямой огонь, принимающий сакральную жертву. Совпало. Или не совпало. Или совпало. Или не совпало…

Но как перестал коверкать язык этим «Петербург», «Питер», так и ладно в душе стало, спокойно. Словно кто перестал за рукав теребить.

Поскольку приличным
красный
kabyz
Поскольку приличным будет высказаться, а не смолчать, я лучше выскажусь.

Итак, я рад прошедшему съезду-собранию-шабашу-сейшену-пьянке-симпозиуму. Я рад и как литератор, и как издатель и как несчастный придурок, который устраивает какие-то фестивали, содержит какой-то фонд и вообще пытается хоть как-то помочь товарищам литераторам, поскольку на собственном опыте испытал что-то, а что-то себе прекрасно представил ровно на величину своего тренированного воображения.

Уже лет десять я повторяю одну простую мысль: Государство обязано (ОБЯЗАНО!) поддерживать культуру. Это его прямая обязанность. Поддержка литературы на государственном языке – это поддержка самой государственности. Не важно, что на том языке написано, если написано талантливо, это все наполняет ноосферу.

Если единожды что-то там наверху, имя чему клубящееся облако, «субстанция», проливается дождём, не надо махать казачьей шашкой, пытаясь не пустить эти капли на землю (пошлейшая метафора). Это объективно хорошо. Власть просто начинает выполнять свои функции.

Кому-то обидно, что начинает выполнять «плохая власть», а не та, хорошая с айпадами в рейбанах или в косоворотке с маузером, т.е. «другая и хорошая». Но вот так уж. «Причудливо тасуется колода», - хотя сказано по иному поводу. Или по этому?

Можете стоять в красивой позиции – пятки вместе, носки врозь и голову так набок. Когда мы придем к вам с тем, что, наконец (СЛУЧИЛОСЬ!), и мы можем издать ваши дивные произведения, то все «гениальное», что не брало ЭКСМО и АСТ, печатающее треш и «ацтой», то вы будете полными идиотами, если скажете «НЕТ». Не будьте идиотами.

И я уверен, что речь не об «Идеологически верной литературе», а просто о литературе, о хорошей литературе, которую надо издавать.
И кстати, Дементьев пишет редкостно говеные стихи. Вот его издавать не надо. Я не возьмусь.

Потом разморило нас. (отрывочек)
красный
kabyz
Потом разморило нас. Вышли из столовки, протошнили по улице, где вроде тротуаров доски положены. Мимо бараков, что еще на жилой зоне лагеря строились для маркшейдеров, мимо нового клуба (одно слово, что новый, в начале шестидесятых, заместо старого, зековского, из привозного бруса слажен), мимо пеньков от вышек, ржавчины проволоки, хлама поселковой помойки. Туда, где кувыркались середь канав и шурфов, заложенных неведомыми работягами под кварц, рыжие веснушчатые комли кем-то спиленного и проданного леса. Примостились в гуде слепней и комарья, в дегтярном, лыжном запахе близкой станции и сладком сквернословии багульника. И готовы были подобно самураям помереть от красоты мира вокруг нас и несовершенства мира внутри.

Господь миловал. Или тогда и наложил на нас епитимью, которую не отработать вот так за сезон, за одну женитьбу, одну работу, единую любовь и единое поминовение. А чтобы надолго, чтобы понять, где правда и ласка, а где лукавого номера. И позволил Господь заснуть в этой гудливой и пряной постели, подставив шею и запястья для поцелуя мошкаре. Позволил как оглашенным, как что-то познавшим и причастившимся знанию и истине пойти потом ошалелым маршем до Кожима-реки, чтобы как были в энцефалитках, так и плюхнуться в зеленую хрустальную купель северной речки и дышать той водой что хариус – от восточных отрогов Уральских гор до вертлявой блесны, которой наколет губу, заставит проснуться и забиться в невесомости на камнях.

Как-то мы сами
красный
kabyz
Как-то мы сами поймались на этот крючок. Нет-нет, нельзя быть серьезными, это у комсомольцев из комитета лица, как лацканы у пиджаков – без морщинок, все серьезно. И Ленин у них такой молодой и всякой херни впереди столько, что за год по опушкам обходить, в папоротниках хорониться. Вот и смеялись. И еще эта история, не то притча, не то анекдот, - про татар, что приходили в села и у тех, кто смеялся, уже ничего не брали, (потому как нечего было брать). И Янковский в роли Мюнхаузена, про серьезные лица. Это ли не манифест? Потому и смех такой нервный или гордый или про национальный характер. Но пока еще не поржать, пока только интеллигентно улыбнуться, хмыкнуть, прыснуть в кулак, в фигу в кармане. Не особо тогда разбирались, но соответствовали: смеялись исторически.
Так и ржем всю жизнь. Все оборжали. Свободу и несвободу оборжали, любовь, детей нерожденных, книги ненаписанные, музыку лопнувшую второй струной на третьем аккорде: «Ха-ха-ха! Херня все! Ха-ха-ха!» И теперь лишь бы невсерьез, лишь бы что-то такое легкое, в стиле фанк. Только тсс… Все «как бы», все «типа», все невсерьез. Херня все. Суета все. Тыц-тырыц, тыдым-дыщ, дыщ. И пальцами пощелкать. А что такие серьезные? Лица проще!
Есть другая крайность, когда с кислой рожей постоянно, но это неврастения, это для тех, у кого поколения мироточат из дощатых лиц. Эти все ноют, когда не ржут. Блядское какое-то семя, плевела взошедшие. И бабы – не бабы, какая-то битва при пирамидах, и мужики только что в штаны одеты, а так – сопли и стоны. Слизь.
Уже и пытаешься всерьез поговорить, а все ржут, думают, что шутишь. И ведь должен шутить-прикалываться. Так принято. Так положено. Правила поведения в обществе: легко, невсерьез, циничненько, креативненько. Какое гадостное слово. Какая гадостная и циничная жизнь. И живем ведь ее. И ржем. И детей тому научили. Не тех, что нерожденные, а тех, что невоспитанные, нами невоспитанные. И они ржут. Но уже над нами. И поделом.

Тихий семейный праздник
красный
kabyz
Ну вот... Тихий семейный праздник. Сегодня я закончил роман "САША СЛЫШИТ САМОЛЕТЫ".
Получился небольшой, всего десять авторских листов. Думал, что поставлю точку где-то с началом лета. Ан нет... Пришлось повозиться, переболеть и получить прочие "радости" авторской кухни. В романе нет плохих людей, все хорошие, что не мешает им, конечно, совершать глупости. Сказать, что рад - не могу. Но некоторое облегчение ощущаю. Bпервые за год понимаю, что могу сегодня, да и завтра, даже послезавтра ничего не делать, ничего не писать, и ничего мне за это от совести не будет. Никакого даже самого ничтожного угрызения. Вот это кайф!

UPD: Друзья, а куда делись стеклянные шарики из банок Гиннесса?

sss30001

ожидание святости
красный
kabyz
Русский человек ждет от политика святости. Он ждет святости и от чиновника, потому как не особо улавливает различие между чиновником и политиком. Какая разница? И те и другие болтуны, но небожители. Если пошел ты нами управлять, то должен идти радеть за счастие народное, за малых сих, за правое дело и память предков. Иначе быть не может, что само по себе утопично, но в возможность такого приятно верить. В идеале, чиновник должен быть счастлив своей зарплате, которую справедливо сделать на уровне минимального размера оплаты труда, жить в многоэтажке прямо над вашей квартирой, чтобы можно было, если что постучать в потолок черенком от швабры и благочинно слушать все, что вы ему будете говорить, поймав в лифте за пуговицу.

Такого не будет никогда. Читайте по буквам: такого никогда   Н Е   Б У Д Е Т... И такого нигде и никогда не было, чтобы правительство и парламент собиралось сплошь из святых, чтобы святые заседали в городской думе или мэрии. Не было такого в мире людей, а не фантазий. А СОВНАРКОМ при Ленине? -  спросите меня вы. О да, такая святость стране крови стоила. А так да, все верно, идеалисты-бессребренники. Идеалист страшнее дурака, а страшнее дурака, как известно, только черт.

Потому надо искать себе не святых, а нормальных. Таких можно найти, если не предъявлять к ним требования, как к святым, если не пытаться тыкнуть в них иголкой для проверки "закричит - не закричит" и если не подвешивать на дыбе за просроченную на неделю сдачу городского сквера или за дворника-узбека, не успевшего очистить снег с вашей машины, пока вы спускаетесь в лифте.

Ищите тех, на кого не надо молиться, в кого не надо влюбляться, кто не требует поклонения. Это самые надежные люди. Они не бросят вас и не уйдут ловить других человеков. 

В том, как располагались предметы (отрывочек из чего-то целого)
красный
kabyz
В том, как располагались предметы, можно было бы при особом желании уловить страсть и жест художника, мастера, поставившего натюрморт, заботящегося о свете (рисующий, жесткий через щели жалюзи из окна и мягкий, фоновый, от торшера) и подбиравшего предметы, повинуясь вдохновению. Ад обыденности. Набор вещей, в которых нет ничего от прощания, а только спешка и нервозность. Но экскурсовод, вооруженный указкой, лингафонной системой, увешанный табличками с именем-фамилией-должностью, в очках, юбке и чулках, по которым вот-вот побежит стрелка, останавливаясь у этого произведения искусства, скажет, что автор хотел показать то-то и то-то, и все, что хотел показать автор – все это автор хотел показать не Сашеньке, а кому-то иному, пусть даже себе самому, но вовсе не Сашеньке.

«Обратите внимание на композицию «Побег». Она решена в традициях европейской инсталляции, суть натюрморта, конца семидесятых годов двадцатого столетия, когда в Европе уже отбушевали страсти по поводу венского акционизма и художественный процесс окончательно избавился от необходимости жертвенного покаяния, приобретя свободу выражения и свободу способов выражения. Площадь стола – не есть рамка композиции. Художник эманирует свое миропонимание и на поверхность столешницы, и за ее пределы, намекая зрителю на плоскости и ритмы, которые можно угадать, только если стать частью этого состояния, либо (что легче и естественнее) воспринять ее как сублимацию собственного экзистенциального опыта».

Сашенька налила себе воды из крана, выпила половину, а стакан примостила на углу стола. Свет сквозь щели в жалюзи, словно через призму, уверенно и красиво разбивался на спектр, добавляя, оставленному Альбертом хаосу, естествоиспытательский шарм.

- Дура,- коротко и бесстрастно сказала она, выключила свет на вытяжке, в прихожей и вышла через заднюю дверь, предварительно швырнув связку ключей в сторону гостевой уборной.
- Дура! Какая я дура. Не «любимая дура», а просто дура. Ку-ку тебе, дура. Эге-гей тебе, Дура! Ходи по дорогам со свистком в запёкшихся губах и насвистывай «Милого Августина». Пока, Дура! Прощай, Дура!

О чем мы думаем, когда стоим в автомобильной пробке, перемещаемся между городами в долгом вагоне, качаемся вместе со всеми от станции к станции в метро, когда сидим в очереди к врачу или идем пешком по городу? Что переживаем заново? В чем находим утешение своим суткам? Может быть, в этих минутах одиночества и есть наша жизнь? Может быть, самое важное, что с нами происходит, это пустота, когда ничего не происходит? Ничего. Мгновения, в которые мы предоставлены сами себе, когда можем поговорить с собой прошлыми, погоревать или порадоваться, усмехнуться или сжать зубы и тихо простонать, отгоняя чувство, что когда-то уже подкатывало к самым губам.

И тут возникает нечто конкретное, взаправдашнее, всамделишнее, и сразу все представляется обманом, ложью, поскольку в это тяжелее верить, нежели в череду похожих друг на друга суток, наполненных весомой, оправданной чепухой, у которой нет повода, нет начала и нет конца.

Но все, о чем привыкли просить Небеса, на чем клялись, как на страстях Господних, чему присягали, как правде, что ныкали по внутренним потайным карманам, как запрещенное для всех, но необходимое самим. Все это вдруг становится неважным, незначительным, почти пошлым. В этом словно в последний раз отражается детская неуверенность. Отражается, чтобы покрыться рябью иных переживаний.

И бежишь по тропе, перепрыгивая через лужи, и несешь в себе не то горе, не то счастье, и пока еще не понимаешь, что за истерика бьет дрожью твои пальцы, - беда ли то или предвкушение свободы.

Электричка на шестнадцать сорок тащилась со всеми остановками. И тучная, чепрачной окраски восточно-европейская овчарка, мохнатая, кудлатая, словно заранее приготовившаяся к долгой и снежной зиме, мокрая от купаний в реке, дышащая смрадом собачьего нутра через клетку намордника, положила горячую голову на Сашенькину ногу, обутую в коричневый мокасин. И рехнувшийся от возможностей и разнообразия меню комар толкался вдоль и поперек стекла, словно гимназист, решающий сложный интеграл и переходящий с одного края доски до другого с мелком в ладони и обреченностью во взгляде. Какой взгляд у комара? Да вы с ума что ли все посходили?!

Кто сможет... (отрывочек от кусочка)
красный
kabyz
Кто сможет, прикрыв веки, отличить одну минуту июня двенадцатого года двадцать первого столетия от одной минуты июня предвоенного тридцать девятого, когда молчит человечество, и лишь природа выдавливает из тюбиков звуки на линялую палитру циферблата очередных суток? В этот  квадратный, семидесятых годов советского электричества циферблат, в эти часы, на фасаде санатория имени Эжени Коттон, что на Анапской набережной, какой-то великовозрастный хулиган кинул камень. И время, до того запертое внутри механизма, взобралось по минутной стрелке, перебежало, балансируя над цифрой восемь, на часовую, да и выскочило на волю.

Его, отставивши метла в сторону,  ловили дворники в синих блузах. Окружали, загоняли в угол к водосточной трубе, где селились с прошлого сентября маленькие смерчики пыли поверх полегших, словно неудавшиеся восклицания, сморщенных стручков акаций. Время, застоявшееся, недобро очумелое от вечного кольца, в котором от девяти и до девяти те же двенадцать полосок, как от трех и до трех, где вся безумная арифметика лишь для того, чтобы мускулы минут приобретали твердость прокатного чугуна и ждали удобного случая: камень, упавшая сосулька, взрыв снаряда, отколовший кусок фасада, нерадивый монтер, протягивающий мимо часов черный блестящий кабель. Мало ли поводов для свободы…

Рано или поздно, в один из дней, когда солнце упирается макушкой в зенит, или когда туча выжимает сама себя молниями в гиацинты, но трескалось стекло и очередное время отправлялось в побег.

Куда там дворникам с их одышкой многолетних курильщиков. Время карабкалось по стволам деревьев, прыгало с ветки на ветку, взметалось ввысь, чтобы повиснуть на проводах, как циркач, совершающий свой коронный эквилибр при пустом зале, когда униформисты оставив униформу, выпили по двести пятьдесят, пожали друг другу руки, да и сели каждый в свой трамвай.

Пространство стыдливо соединило улицу Терскую и Unter den Linden, малую Монетную и Большую Никитскую. Подгулявший бюргер в безартиклевом изумлении нашел себя, застегивающем ширинку у куста самшита по ту сторону гипсовых балясин, где еще пару метров и верная гибель тевтонца на скалах черноморского побережья Кавказа.

-          What the hell am I doing here?
-          Ich frage mein Maus: Vo ist dein Haus?
-          Merde! Qui a fait pipi sous un buisson?
-          Нашел где ссать немчура
-          Хосподи! Хосподи! Ты внял мольбам моим! Жить! Жить! Господи, Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам…

Шепелявый дождь, прыгнувший из прошлого в настоящее, пьяно забрызгавший асфальт, оцарапавший стекла припаркованных возле гастронома автомобилей, усыпил трезвеющих после вчерашнего и тех, кто лежал на санаторных кроватях и смотрел в треснувший сбежавшим временем потолок.

Пусть спят, убаюканные гравитацией течения капель. Пусть спят, нашедши повод замолчать хоть до четверга, пусть спят и помнят, что память – это если в своем броске в вечность время не рассчитало и рухнуло в узкую щель между «Мама, хочу водички» и «Ты не умеешь ждать, впрочем, это нормально для твоего вида».

А где-то, в бессмысленной дали, за Джемете, за дюнами, переброшенными ветром по одной-двум песчинкам, как бросают рифму поверх метафоры вечности - с одного неважного миру места в другое; за удочками, на которые ловится пеленгас, воткнутыми в сырость и водоросли, за тенью от восходящего на положенном ему востоке солнцем, дурная птица кулик стукнула клювом зазевавшуюся дафнию и сказа  «чиви», «чиви, mein freundе».

Нет ничего смешнее (из болтовни в сети)
красный
kabyz

Нет ничего смешнее попыток казаться актуальным, как правило. они насквозь фальшивы. Есть исключения, их немного, но и тут разговор о "гражданском подвиге" и пр., а не о литературе.

Описание язв - никак  не задача литературы. Вот не задача, и все тут. Поле, на котором сеют и жнут литераторы - это поле человеческих отношений, великих абстракций, человеческих чувств, надежд и разочарований. Все эти "совки". "проклятые капитализмы" и прочая социальная условность могут выступать только фоном для того, чтобы подчеркнуть высказывание на вечные темы. Это что касается прозы. Той ПРОЗЫ, что говорит читателю о нем самом, как о человеке, (Простите за пафос, но не удается, видимо, избежать). И литература позднего советского периода - литература гуманистическая по этому признаку и великолепная по отточенности и мастерству. Астафьев. Битов, Трифонов, Нагибин, тот же Аксенов (его "Ожог" писался здесь, в СССР), Казаков, старший Герман," проза лейтенантов", Шефнер, Конецкий, Гранин - это все литература, настоящая литература, мощная школа, которая позволила сохранить язык, сохранить все то, что следует за языком, не разбитым на части, а именно национальный характер и историческую, поколенческую память.

А мне отвечают, что все несвободно мол, потому и ложь. Секса в литературе не было, тогда как Миллер с Блие оттопыривались на полную катушку. А секс -  это важнейшая абстракция. и вообще после ГУЛАГа надо было писать только про гулаг.


Ну да. "Не было секса"  в смысле "Вася достал свой хрен и трахнул Машу в такой и такой позе"? О да, тогда не было.Однако, деликатность, недосказанность, угадывание форм действует гораздо сильнее, нежели прямой свет, чистая краска и сюжет "в лоб". И что всё гулаг-то? Ну, Марк Алданов прекрасные и страшные рассказы написал, вот один его "Барельеф на скале" чего стоит. У Астафьева "Прокляты и убиты". Но это не про ГУЛАГ, да и не про войну, на самом деле. Это опять про человека. В нем самый ад и располагается.

Вот, скажем. текст Григория Бакланова из его великолепной повести "Младший среди братьев":

"— Ты все спутал! — смеялась Леля, не давая поднять себя на руки. Профессор, меня не надо нести. Забыл, сколько я вешу? Забыл, сколько тебе лет?

Спустя время в с
умраке комнаты, где были задернуты шторы, сказала с пьяным еще блеском глаз:

— Ты был такой замученный, откуда силы взялись?

— От тебя.

— От меня? — Она улыбнулась. — Отвернись.

Я лежал лицом к двери, слышал, как за моей спиной Леля встала, ходит, белая сквозь сумрак. Край хрустальной вазы на шкафу вспыхивал радужно, пучками бросал свет. Это сквозь шторы попадал луч заходящего солнца.

Просунув руки в рукава халатика, Леля наклонилась, поцеловала меня спокойно, мягкими, теплыми губами.

— Вот теперь страдай голодный.

Она вышла, оставив меня лежать. В этом разница между мужчиной и женщиной: Леля сразу становится как мать, словно мы с ней годами поменялись. А у меня уже трезвые мысли в голове, уже я знаю, сколько времени, уже думаю о делах. И жаль, что я не курю. Восемь лет назад я сам лишил себя этого удовольствия. Сейчас лежал бы в сумраке и курил. Я так это почувствовал, будто воздуха не хватило вдохнуть."

Теперь представляем внутри этого текста "деликатное описание эрекции", фрикций, эякуляции. Они сюда , пардон, "не лезут", как не лезет пошлость.


....ну, там еще мы долго спорили ни о чем


Думаю, что сейчас
красный
kabyz

Думаю, что сейчас Марлен Мартынович не смог бы снять "Заставу Ильича". И дело не в том, что ритм  иной. Молодым всегда кажется, что их ритм какой-то необычайно быстрый по сравнению с ритмом предыдущих поколений. Дело и не звуке, не в картинке. Хотя все играет роль: и то, как пишется звук, и то, как снимает камера, какая пленка. Но это все техника, которую возможно так "по-урсулячьи" повторить, если уж приспичило. Но вот как повторить того человека, невинного по сути, воспитанного воздушными шариками, наполненными чистым духом? Это уже неповторимо. Ушло. Вместе со Шпаликовым, Куваевым, Владимовым, Володиным, Аксеновым ушло. "Словно девочки-сёстры из непрожитых лет, выбегая на остров, машут мальчику вслед". И машут и машут.


Cегодня были в музее
красный
kabyz
Cегодня были в музее им. товарища Пушкина в залах с европейской коллекцией вместе с маленькой девочкой, которая не хотела смотреть искусство, хотела гулять прогулку. Для примирения с реальностью ей купили пирожок с яблоком, чем ребенка успокоили, та ходила и радостно улыбалась, пока первая контролерша (на проверке билетов) не заставила выкинуть пирожок. Ну, пирожок я выбрасывать не стал,  в карман спрятал, пока эта образованная дура общалась на английском с итальянскими туристами. Потом в зале  (тьфу ты!) барбизонской  школы мы орущему и плачущему ребенку пирожок вернули. Ребенок заткнулся и стал с радостью  смотреть на картинки , говоря: "Лошадки", "Домики", "тётя обнимает дядю", пока очередная крашеная дура-смотрительница не заставила отнять у ребенка пирожок, ибо не положено. Ну и началось. До того момента было тихо и куртуазно. А после... Думаю. что все итальянцы-шведы-немцы-англичаны, да и наши до кучи, запомнили этот вой на всю остатнюю жизнь. И будет он теперь у них ассоциироваться с лесом Фонтебло и , мать их, барбизонской школой...

свобода на коротких волнах
красный
kabyz
«Свобода» на коротких волнах – мое детство, а на средних – уже зрелость, когда с блондинками ездил на море жить в палатках и пить крепленое вино. Может быть, на средних я ловил «поверх барьеров» и будучи в армии. Сейчас сложно вспомнить. В приемнике «Ленинград» на батарейке «крона», который мне привез папа в часть и который я ныкал по «шхерам» первые полгода были и средние и короткие. Я те позывные помню, они для меня и сейчас что-то значат.

Многое изменилось, многое поменялось для меня и во мне. Но то, во что верил будучи юношей, как бы не открещивался, но останется так или иначе на всю отстатнюю жизнь, пусть анекдотом или декалькомани на зеркале. Смотрюсь утром, бреюсь, примеряю себя с себе.

Эту «Клаву» ушли. Я рад. Я давно не слушаю радио «Свобода». Не слушаю, потому что не вижу повода и смысла. Я стараюсь не множить сущности, хотя суета – мой девиз последние пять лет. Анафема тебе, мордокнига! Анафема тебе, интернет! Но чистый аналоговый эфир – это как любовь, которую лапами ни-ни. И не трожьте вы эжти средние волны и короткие не трожьте. Там все понятно, понятная мне физика, принцип радио – модуляция поверх высокочастотного сигнала, 7-й класс средней школы. Оставьте это нам. И нашим детям. И детям детей. Пусть только позывные на этих волнах и все. Больше ничего не надо. Остальное мы сами им расскажем.

Исаакиевсий собор
красный
kabyz
Исаакиевсий собор  

Из клетки каменных столбов
Усталым арестантом старым
Глядит Исаакиевский собор
Но покаяния домов,
На лжесвидетельства бульваров,
На белой ночи приговор.
А время силится собрать
недостающие улики
всех соучастников годам,
Чтобы однажды приковать
Мозаикой поблёкшей лики
К эпохе, веку, именам.
Однако всё напрасный труд.
И тяжбе нет конца и края,
Как нет для вечности конца.
Транжира денег и минут
Благоговейно припадаю
Коленом у его крыльца.

* * *

© Даниэль Орлов
Ленинград, 1989
Метки:

(без темы)
красный
kabyz

* * * 

Были братья пьяны. Были сестры блудливы.
По карманам весна воровала тепло.
Полинялый оркестр лихо путал мотивы,
То ли в Летнем саду, то ли рядом с метро.
И кудахтал троллейбус Литейным проспектом,
Собирая последнего снега пшено.
А на всех остановках душистая некто
Целовала шофера в затылок смешно.
Балагурил апрель, от души куролесил,
Пассажирам своим проминая бока.
Бесшабашная молодость уличных песен
Разгоняла над Зимним дворцом облака.
Старики манекены кривлялись в витрины,
Предлагая старухам за гипс наготы.
Были братья пьяны. Были сестры блудливы.
И на крышах под вечер орали коты.
 

* * *
© Даниэль Орлов,

Ленинград, апрель, 1991

Метки:

вот это сейчас в чистом виде фиксация. Это для себя. Можно не читать.
красный
kabyz
* * *





Я Вас прошу, станцуйте мне.
И не потом, а здесь! Сейчас!
Под кастаньеты пишущей машинки,
Под арпеджато половиц,
Когда по ним крадется кошка.

Станцуйте, гордая! Станцуйте, недотрога!
Пусть лишь один я, вас благодаря,
У этих ног склонюсь в немом поклоне
И очарованный умру.
Или усну.
Или прочту
Вас недостойные сонеты и посвященные не вам.
Пускай уже вы их слыхали раз девяносто,
Что с того?!
Так, вы станцуете сейчас?
Не здесь?!
Потом?! ...
Ах, тьфу на вас!

© Даниэль Орлов
Ленинград, 1991, март

* * *


...А я бы станцевал нашармачка
На Вашем небе танец язычка

И этих глаз спесивый океан
Я переплыл бы вплавь, но ныне пьян.
И в безразличье «кутаюсь, как в шаль»,
Хотя, поверьте, мне особо жаль,

Что все растратил пьяные рубли,-
И не узнать Вам о моей любви!


* * *


© Даниэль Орлов,
Санкт-Петербург, 1992, март

* * *


Отболели лестницы шагами.
Опьянели немотой звонки
Телефоны - вечные цыгане
Вновь пытают линии руки.
Перепало нам от благодати,
Или просто стало не до нас.
Наши зябко-стылые кровати
Пусть тепло накопят прозапас.
Пусть февраль - бездомный передвижник,
Искушенный в чуде витражей,
Запоздалый свой портрет напишет
На окне, на каждом этаже.
Но оставит черно-белый «kodak»,
Мол какие к черту витражи...
Там любовь - забавный зимородок
И печаль – наместница души.
И качаясь где-то в Зодиаке,
Я, казалось бы, доволен тем,
Что порода уличной собаки -
Лишь одна из сотен теорем.
И одно из доказательств верных
Городской лояльности весне,
То, что я вчера одним из первых
Ноги в талой промочил воде.
* * *
© Даниэль Орлов,
Санкт-Петербург, 1992, март
Метки:

(без темы)
красный
kabyz
* * *
Я чувствую, что надо торопиться.
Давно пятак свой задолжал весне.
Уже который день самоубийцы
В мой гулкий дом являются во сне.
И в настоящем жесткими кистями
Размалевавши, что порвавши холст,
Они на кухне трезвыми ночами
Один и тот же поднимают тост.
И двести грамм, как мелкие монетки
В пристенок мечут по глоткам тоски
За нас живых, оставленных на клетках
Такой огромной шахматной доски.
Тогда стыдясь банального гамбита,
Как старого немодного пальто,
Я просыпаюсь. Дверь моя открыта.
И кажется, не приходил никто.
И кажется, что надо торопиться.
Но труд напрасный. Жаль не знаешь ты,
Во мне уже погибли пехотинцы
На минах бед, разлук и суеты.
* * *
© Даниэль Орлов, Ленинград, 1991
Метки:

напрасный труд
красный
kabyz
Как прекрасен напрасный труд, когда в метель в застегнутом на две пуговицы бушлате чистишь дорожку от дома до сарая. И пока проходишь в одну сторону, сзади уже арктика и антарктика, «пятьсот вперед, назад пятьсот», километры без остановки и вечность без любви. Но колкий снег в лицо, за шиворот и куда-то от шеи до позвоночника. Допустимо плюнуть, бросить лопату и вернуться в дом, где тепло и нежность. Но лучше уничтожить прошлую беду, загнанную в запутанный лабиринт запястий. Победить трудом, смысла в котором столько же, сколько и в жизни – толика, и конец неизбежен, пусть краток, мораль суха. Но беда истощит себя сама, дав последнее утлое тепло.

И пережив, в которой раз испытал и счастливо отправился под одеяло из тонкой шерсти воспоминаний, где больше детства и меньше того, что после. И если заснул, то от мускульной, такой тягучей и сладкой усталости, которая станет завтра болью. Снег. Снег. Снег.

чему учат
красный
kabyz
А ведь то, чему учат на всяких бизнес-тренингах, на всяких курсах типа «активные продажи», «эффективный менеджмент», «личностный рост руководителя» и прочих – это доставать свои самые скверные качества, все темное, что есть в душе, все то, чего человек должен стыдиться. Доставать и одеваться в это, как в костюм, чтобы при помощи пороков зарабатывать-зарабатывать-зарабатывать, служить тому, что противно человеческой природе. И как бы не был несовершенен, как бы не был извращен социалистический проект, это было то, что в душе каждого искало поддержку в светлом. Если бы только не вранье, которое все опошлило, все могло бы быть прекрасно. У человечества случился шанс измениться к лучшему. Увы, человечество его упустило. Кубинцы нам именно этого так и не могут простить. Да и не только кубинцы.

на чердаке
красный
kabyz
На чердаке нашего старого дома в Горелово лежали сваленные в кучу учебники и пособия кого-то из многочисленных милицейских родственников, оставшиеся там со времен обучения этого родственника не то на юрфаке, не то в школе милиции. Процессуальный кодекс, заплесневелый том по криминалистике со штампом "для служебного пользования" и просроченным формуляром, тетради с конспектами по уголовному праву и прочее, представляющее интерес для мальчика двенадцати лет. Среди мусора (смешная полисемантика) я откопал милицейские лейтенантские погоны, а в свернутой серой тряпке, собирающей влагу между рамами в комнате на втором этаже чудом угадал милицейскую рубаху.

Конечно, мы бредили Шерлок-Холмсом, конечно все мечтали стать сыщиками, чтобы курить трубку, сидеть у камина, говорить "элементарно, Ватсон", ну, на худой конец, открывать коньяк ударом ребра ладони по горлышку, как в фильме про сыщиков из МУРа. Главное - романтика, потом чувство справедливости, следом всякая муть из набора дидактического реализма, а потом уже реалии профессии. Да и кто кроме меня, отыскавшего на чердаке это "сокровище" мог себе их представить...

А я прочел спецлитературу от вступления до " гарнитура Таймс, бумага номер 3 газетная, условных печатных листов 16". Но мне не снились погони, задержания и допросы свидетелей по делу об ограблении ювелирного. Мне мерещились учительница по химии, то есть, натуральная наша школьная химичка, которая в серой милицейской паре с погонами и тонким галстуком, постукивая указкой по кафедре, требует от меня перечислить субъектов, основания и поводы, по которым возбуждается судебное делопроизводство, и от этого меня начинало тихо подташнивать. Юридический факультет пугал меня на дальних подступах, не позволяя следовать традиции этой весьма многочисленной и шумной части семьи.

?

Log in