"Обратно, как всегда" (в дополнение)
Доски лежали чуть выше каменной бани возле щита со схемой, сваленные на самой дороге. Пахли свежим спилом. Сосновые. Сырые. Тяжёлые. Блестели смоляными каплями на глазницах сучков. По прикидке получалось никак не меньше трёх кубов. Обманул Гоша. Или просто не знал. Лёха повёл Машку к колодцу пить, а я с удовольствием рассматривал небольшое картофельное поле за проволочным заграждением. Грядки неровные, но аккуратно окучены. С такого поля мешков двадцать собрать можно, если не больше. Видно, что теперь здесь не реставраторы, а монахи. Реставраторам не до хозяйства было. Вообще, чувствовалось обжитость, основательность. Скамеечка для отдыха. Покошенная трава по краям тропинки. Калитка в ограде. Информационный щит на фоне этого огорода смотрится выскочкой, наглой Nota bene на полях древнего трактата о бытие и подвиге. «Зона рискованного земледелия» - фраза из какой-то книжки мельтешит в сознании. Рискованного. Картошка на делянке среди леса – какой тут риск? Что раньше сажали, до того, как появился тут этот американский агроинтервент? Репу? Злаки какие-нибудь? Судя по тому, что ещё осталось, у монастыря было обширное хозяйство, рассчитанное на то, чтобы кормить и братию и паломников. Поля, стада коров, теплицы. Возле шлюза до сих пор стоит остов электростанции с ржавой германской турбиной. Дорогая вещь была. Видать, что не на пожертвования купленные. На доходы от промысла сельди. Целая флотилия у монастыря имелась. Торговля. Промысел. Есть ли в промысле да торговле то богосозерцание, ради которого приплыли на архипелаг первые подвижники? Не суета ли это? Чем больше братия, тем комфортнее она пытается жить. И вот уже интриги, доносы, высочайшие инспекции. И откалываются самые строгие, уходят на дальние скалы, мастерят среди болот скиты. Там иной ритм, иная планида. Хотя могу ли я судить, если даже не понимаю? В двадцатые годы и монастырских и скитских повыгнали. Где канавы рыли, где лесозаготовки устроили. За дерево лесу человеческой данью платили. Тысячами. Здесь, на Секирной горе карцер был. Страшное место. Тот склон, где лестница Савватьевская сплошь костьми покрыт. Ещё в шестидесятых, когда музей-заповедник начали устраивать, косточки дождём из земли вымывало. Расстреливали ведь прямо на склоне, так трупы так вниз и падали. И никто их не закапывал, не хоронил. Как теперь монахам на этом месте служится? Это же невозможно, когда столько боли. Или возможно? Или ушла та боль через иголки хвойные, через песок и супесь до самого гранитного лба острова? Ушла и затаилась там во тьме слюдяными слезами. А снаружи как сейчас – солнце, слепни, жара. А может быть для того и служат здесь монахи, чтобы отмаливать души замученных? Несут скорбную вахту. Надо у дьякона спросить. Авось расскажет. Если конечно обижаться перестанет. А то ведь только кивнул нам на доски, поднял брошенный Машкой велосипед и молча упёрся куда-то.
Носили по одиночке. Первой ходкой подхватили по паре штук, но уже на половине подъёма залились потом. Лёха шёл впереди меня. Я чувствовал, как он считает каждый шаг, встречает ботинком каждый камень, нажимает на каждый корень. Слепни и оводы норовили спикировать на шею. Спасибо Машке, усиленно размахивавшей пушистой ивовой веткой. Последние метры от сарая со ржавым остовом генератора до крашеной стены обители уже на пределе. Всё с непривычки. Жизнь кресельная. Кресло в конторе. Кресло в машине. Диван дома. Лёха к концу подъёма далеко вперёд оторвался, но и ему тяжело. Скинули ношу. Отдышались и вниз. Потом по одной доске брали. Ходок больше, а нести легче. Через час работы втянулись. Ритм почувствовали. Уже и дыхание ровное на четыре счёта. Да и пот весь вышел. Камни и корни уже узнавали. Ступали по своим следам, по удобным ложбинкам. Машенция поначалу разговаривать с нами пыталась. Но почувствовала, что задыхается, умолкла. Ходила молча, сосредоточенно размахивая веткой. Однако вскоре умаялась. На какой-то раз осталась наверху. Уселась по-турецки на деревянном помосте, не то медитировала, не то просто вдаль смотрела. Пока работали, никого из монахов не видели. Казалось, что здесь и нет никого. Разве что занавеска в одном из окон вдруг оказалась задёрнутой. Дьякон вернулся. Понаблюдав за нами полчаса и покрутившись вокруг Машенции, опять уехал куда-то на своём велосипеде. Удочки так и не отвязал.
К четырём часам закончили. Свалили с плеч последние доски и уселись на груду колотых дров. Обедать нас никто не приглашал. Ломиться в двери и требовать еды не хотелось. Просто сидели, слушая, как внутри по инерции громко и часто бухает сердце. Где-то внизу раздался рёв перегазовывающего двигателя и лязганье тяжёлого метала. Слыжно было, как с хрустом неведомый водила переключается на пониженную передачу и пытается штурмом взять склон. Наконец движок взвыл параноиком и в тот же миг заглох. Послышался отчаянный мат. Хлопнула дверца кабины. Немного погодя на поляне с генератором показался растрёпанный мужик в линялом танковом комбинезоне. Он поднял голову и заметил нас.
- Эй, работнички фуевы! Кончай курить! Принимай вагонку. Опять, сука, эта вафля заглохла. Радуйтесь, что в этот раз повыше дотянул. Кончай жопу о трусы тереть! Взяли, скинули, потом бакланьте. Мне ещё к катеру успеть надо.
Он запустил пальцы в нагрудный карман, достал смятую пачку космоса. Зубами оторвал фильтр и захлопал руками по карманам в поисках зажигалки.
- И огня дайте. Есть зажигалка-то, мазута?
Лёха рассмеялся. Вскочил на ноги.
- Как был ты Васька мудаком, так мудаком и остался. Только теперь ещё и старым мудаком стал. Как тебя люди терпят, не пойму. Здорово, Калымщик! Не узнаёшь что ли?
Это был Васька собственной персоной. Старший сын Тётки Татьяны. Мы шли к нему в Ребалду, а он нашёл нас на Секирной. Чудеса, да и только. Впрочем, никаких чудес. На острове не так много грузовиков, а грузовиков на ходу тем паче. Васька же шоферит с девятого класса. Пятнадцать лет назад он был приписан сразу к трём бригадам артели, да ещё успевал подхалтуривать.
- Дуть меня в ухо! Двоечники! Ну, звездец полный. Уж кого тут не ожидал встретить, так это вас.
Васька взбежал по тропинке и бросился обниматься. Пахло от него так, как пахнет от всех настоящих северных шоферюг. Густо. Кондово. Он и раньше не был фактурен, а теперь как-то ссохся. Сквозь растрёпанные редкие волосы виднелась покусанная комарами лысина. Красная морщинистая шея в вороте фланельки. Огромные голубые глаза. Нос. Нос в угрях. Свёрнутый на сторону ззнакомый Васькин нос.
- Экие вы здоровые вымахали. И ты, Лёха, лысый, как мой фуй! Тебя что ли полотенцем вафельным в армии брили? Или на реакторе жопу грел? Звездец просто.
- Васька, ты за базаром следи. Мы тут не одни, с нами дама. – Я кивнул головой в сторону сидящей на помосте Машки.
Он вытаращил глаза и в показном ужасе зажал обоими ладонями рот. А я уже начал забывать Васькин лексикончик и ужимки. А было время, когда мы с Лёхой звонили друг другу по телефону и начинали разговор Васькиным «Дуть мне в ухо! Ты, баклан фуев, что ли? Але!» Приставучая у него манера разговора. Гортанное такое кряканье. Подобным голосом озвучивали сказочных негодяев в фильмах для детей младшего и среднего школьного возраста. Однако ничего негодяйского в характере Васьки не замечалось. Разве что ходили по Ребалде слухи о его сексуальных похождениях. Но львиная доля тех слухов распускалась самим Васькой для поднятия авторитета. Жил Васька вместе с матерью в большом двухэтажном доме, построенном из добротных брёвен ещё в начале пятидесятых. Был он вечно матерью понукаем за лень и тихое пьянство, но так же нежно опекаем ей и любим. Те два сезона, что работали мы на водоросли, взял он над нами что-то вроде шефства. Обучал промыслу. Возил за продуктами. Да и просто любил он сидеть вечерами в нашем бараке и часами радостно проигрывать нам в преферанс. Он разговаривал с картами, крякал от удовольствия, если получалась длинная масть, и вообще весь расклад читался на его лице. Проигрывая, он смеялся, бежал ставить очередной чайник и начинал травить нам истории своих флотских похождений. Был Васька нас на сем лет старше, в то время уже отслуживший. Три года провёл он в Североморске на минном тральщике. Насмотрелся людской глупости, на своей шкуре испытал многие подлости, да сам от того не очерствел. В свои двадцать пять любил смотреть мультфильмы. Таскал из Тётки Татьяниного буфета варенье, которое намазывал на толстые ломти булки и поглощал в неимоверных количествах. Но больше всего на свете любил спать. Стоило на несколько минут оставить его без дела, как он тут же засыпал в самой причудливой позе.
- И чья дама? Жена? Полюбовница?
- Дама теперь вроде какЛёхина. – Я потёр переносицу и показал Лёхе язык, - Полюбовницей её не назовёшь, женой тем паче. Скорее боевая подруга.
- Дама сердца, - поправил Лёха.
- Таких я люблю. Такие самые хорошие. Зовут как?
- Маша.
- Маруся? Офуеть. Ой, пардон. Хорошо, что не Наташа. Не люблю Наташ. Дуры они все и бляди.
- Кто тут блядь? – Машка подошла и встала за Лёхой, обняв его за талию.
- Не Вы, - Васька ощерился крепкими жёлтыми резцами, - другая.
- А то я уж подумала, что мужики, по обычной своей манере, обсуждают меня заглаза.
-Это, Машенька, легендарный Васька – друг нашей дурной юности и повелитель всей тяжёлой техники в округе.
Васька выступил вперёд и деланно поклонился.
- Василий Леонидович Головин. Местный. Водитель автомобиля ЗИЛ.
- Мария Леонидовна Ратнер. Москвичка. Филолог. Прав на управление грузовым транспортом нет. – Машка сделала жеманный реверанс.
- Леонидовна? Сеструха! – Васька сграбастал Машенцию в охапку.
- Машенька, ты с ним поосторожней, - Лёха высвободил девушку из Васькиных объятий. – Ходят слухи, что он известный сексуальный террорист. Студенток перед практикой на Острове на его счёт особенно тщательно инструктируют.
- Я уже не студентка, а может быть и аспирантка. И я не думаю, что такой симпатичный молодой человек окажется сексуальным маньяком. Маньяки обычно невзрачные, пришибленные, а Василий Леонидович – орёл!
Васька аж зарделся от такого неожиданного комплимента. Похоже, что орлом его ещё никто не называл. Зная Васькин характер, можно было предположить, что хитрая Машка мгновенно покорила его сердце, превратив в преданного рыцаря.
- Что, Вась, очередных досок привёз что ли?
- Привёз. Жорика по дороге на велике встретил. Он и сказал, что подрядил бичей на разгрузку.
- Бичей? – у Лёхи от возмужения раздвинулись крылья носа. – Сам он бич. Дьякон хренов. Служитель культа.
- Да какой он дьякон… Он и не дьякон вовсе. Васька достал очередную сигарету и откусил фильтр, - Он вообще не священник. Дядя его в монастыре на хозяйстве. А Жорик к нему третье лето приезжает в отпуск. Ну и подхалтуривает на стройке.
- Не понял! Как не дьякон? А подрясник? Шапочка эта?
- Это у него вроде спецодежды. Ну и любит, сука, за студентками приударить. Вначале проповеди им читает, а потом сами понимаете. – Васька смачно сплюнул меж зубов и залыбился.
- Ну что, просветлённая ты наша? – Я заржал, глядя на выраженье Машкиного лица.- Поп-то оказался поддельным. А ты уже и растаяла. Вот, оказывается, кто у нас маньяк.
- Убью козла. – Лёха с шумом выдохнул. – Я уж, между делом, подумал, что мне какие грехи за этот трудовой подвиг спишутся. А он, мерзавец такой, нас нахаляву пахать подрядил. Ну жучара! Нет. Игорюха, ты видел когда-нибудь такого жука? Под попа вырядился. Проповедник хренов. И ведь говорил, сука, слова верные. Очень верные слова говорил. Надрючился проповедовать.
- Это он умеет. Треплется не хуже профессора.
- Эх, ёлки палки, а я уже извиниться перед ним хотел, что нахамил.
- В морду дать не успел? – Васька заржал.
- Не успел, но руки чесались, когда он Машку лапал.
- Рыцарь ты мой! – Машенция обняла Лёху и поцеловала в нос. – Он не в моём вкусе. Если бы он меня, как ты говоришь, лапал, я бы ему врезала сама, не посмотрев, что священник.
- Так не священник же.
- Ну, а я же не знала. Мне, если честно, как-то всё равно, священник он или не священник. Мне здорово полегчало, когда он молитву надо мной прочёл и в воде перекрестил. И даже не важно, что он не настоящий. Молитва была настоящая. И вода настоящая. И почувствовала я всё по-настоящему.
- Какая замечательная у вас Маруся! – Васька посмотрел на неё огромными своими голубыми глазами.
- Замечательная, - говорю, - но легкомысленная.
- Так я же девочка. Мне положено быть слегка легкомысленной. Разве я не очаровашка? – Машка наклонила голову на бок и заморгала ресницами.
- Маруся, Вы самая очаровательная девушка на всё острове. Это я Вам говорю, как абориген. Если бы не Лёхич, я бы срочно сделал Вам предложение руки и сердца!
- Васька! Не нарывайся. – Лёха шутливо погрозил кулаком.
- Всё-всё! Передумал. Тем более, что я убеждённый холостяк. От баб одна суета.
- Мы, кстати, к твоей маме в гости шли. Даже с подарком. Как там Тётка Татьяна поживает? – Я достал из рюкзака сковородку и продемонстрировал Ваське.
- Поживает? Отлично поживает. Она сейчас в Лебящине поживает у Валентина. Валька женился и переехал на карьер работать. Шунгит добывает.
- Где это такое?
- Вёрст триста от сюда. На Онеге. Это от Медвежьей горы чуть в сторону от дороги на Великую Губу. Хорошие там места. Дом у него прямо на озере. Вот, как дочка, стало быть, моя племянница родилась, так он мать к себе и забрал.
- О как. – Лёха был явно озадачен, - Во дела. А я, грешным делом извиниться хотел. Да и должок отдать надо.
- Извиниться решил? Вот ведь баклан фуев. Знаешь, как она на тебя тогда обиделась? Ладно, что деньги забрал и не вернул. Не такие и большие деньги. А то, что вы оба сбежали тогда, не попрощавшись. Я когда вернулся, меня мама спрашивает про вас, а я отвечаю, что уехали. Сели на поезд и уехали. Она мне : «Как уехали? А баллон где? Вот засранцы!»
- Баллон же мы в карбасе оставили.
- Ну да. Оставили. Вы бы его ещё посреди Кеми на улице оставили. Свистнули его. Я вообще подумал, что вы вместе с баллоном и смотались. Но потом почесал репу и решил, что вряд ли вы такую тяжесть потащите. Да и за каким лядом вам сральники рвать и его волохать? Кстати, хоть бы написали. Или открытку прислали. Она почему-то была уверена, что пришлёте поздравление на Новый год.
- Я хотел написать, да что-то… - Лёха погрустнел.
- Хотел-мател. Хотелка у тебя в другом месте была. Это ведь вас Кира увезла? А? Признавайся, Дон Жуан долбаный.
- Кто у нас Кира? – Машка просунула голову под Лёхин локоть.
- Кира у нас… - Лёха замялся – дела давно минувших дней.
- Сестра моя двоюродная, которой этот саксаул втулил - Васька изобразил непристойную позу, - а потом помчался за ней в Ленинград. Ну и этого с собой прихватил. Как же без этого. Одна шайка.
- Так-так. Я ревную. – Машка насупила брови.
- Машенька, тебе тогда было пять лет. И ты ещё даже в школу не ходила.
- Не важно. Мне всё равно обидно, что я у тебя не первая женщина.
Лёха пропустил Машкино высказывание мимо ушей. Он нахмурил лоб и покусывал губу.
- Кирка через два года потом приезжала. Мама у неё про вас расспрашивала, а та как партизанка молчала. Что, Лёхыч, не срослось у вас с ней ?
- Не помню. Наверное. Я вообще плохо помню, что у меня там и как до армии было.
- Ну-ну. Сейчас она, кстати, в Германии живёт. Уехала с мужем.
- За немца замуж вышла?
- Почему за немца? За еврея. На хрен бы она какому немцу сдалась. Двое детей у них. Дом. Все дела. На компьютере работает.
- Программистом? – встрял я.
- Не знаю. Говорю, что на компьютере. Я в этом деле не разбираюсь. Что там на нём делают? Мне до одного места. Были тут в прошлом году. Фотокарточки показывали. Хороший такой дом. Все дела. Машина - джипарь. Нормально. Он – мужик нормальный. Пьющий. Сеней зовут. Литрушечку с ним усидели. Наш парень. Без выгибонов. На гитаре горланит, как, вон, Лёха. Кирка же на гитару ведётся. Толстая стала. Кобылища такая. Они ж тоже, оказывается, не знали, что мать к Вальке переехала. Ну, покрутились тут у меня пару дней. По монастырю полазали, покупались, да и на Онегу двинули.
- А что, Лёха, поехали на Онегу! – Я вдруг почувствовал непреодолимое желание к перемене мест. – Надо реабилитироваться перед Тёткой Татьяной. А то, вон, смотрю, что харя у тебя совсем скисла. Стыдно что ли стало?
- Есть немного. – Лёха попросил у Васьки сигарету, так же как он откусил фильтр и прикурил от плюющейся огнём пальчиковой зажигалки.
- Может быть, так оно и правильно. Хотя, честно говоря, мне как-то не особенно уже хочется ехать.
- А что такое изменилось со вчерашнего дня?
- Как что изменилось? - Машка обхватила Лёху руками за плечи и попыталась запрыгнуть на спину, - Я появилась. Вся такая прекрасная. Вся такая замечательная. Самая лучшая на свете я. Но и я готова ехать с вами хоть на край света. Не в Москву же мне возвращаться. Я теперь, может быть, вообще в Москву не вернусь. Возьмёшь меня, Лёшечка к себе жить? Я хорошая. Я даже посуду умею мыть. И готовлю я очень вкусно.
- Жить к себе? – Лёха аж покраснел. – Возьму.
Васька хлопнул себя руками по коленкам.
- Вот это я понимаю! Совет да любовь. Вот так теперь женщины поступают. От мужика предложения не дождёшься. Да и мужик измельчал. У тебя, Лёхыч, жены то другой не имеется? А то конфликт выйдет.
- Не имеется. И не имелось никогда.
- Ты моё солнышко милое! Ты, значит, у меня убеждённый холостяк? Вот это мне свезло! – Засюсюкала Машенция.
Мы спустились к Васькиному грузовику и помогли ему скинуть доски на землю. Таскать их наверх уже не стали.
(остальное потом.
всё, что раньше - ищется по меткам.
спасибо)
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
kabyz) wrote,
