Сверхрегулярная жизнь

вернулся

2008-03-28T10:01:26Z

На Кубе никто никуда не торопится, потому и живут в среднем 80 лет. Скажем, если для какого-нибудь турка или другого такого же стандартная форма туристического отказа "Сэнкс. Нот нау. Мэй би туморру" означает "иди ты в жопу, дорогой товарищ", то для кубинца это вполне вежливый посул дальнейшего общения. И все улыбаются. Все друг друга любят.

kabyz @ 2008-02-20T10:36:00

2008-02-20T07:42:32Z

Лучше мечтать на три года вперёд, нежели жить пятью годами назад.
Пока получается.

kabyz @ 2008-02-19T10:58:00

2008-02-19T07:58:49Z

Везение даётся гораздо реже, чем талант.

о почвенниках

2008-02-05T09:03:19Z

Давеча выпивал я с милейшими людьми, хоть и писателями. Если бы после второй бутылки не начали ругать Быкова, даже и не поверил бы, что писатели: обычные люди, шумят, закусывают, теорию посадки брюквы обсуждают. Кстати, в Петербурге из классиков чаще всего в положительном контексте упоминают Достоевского а в отрицательном Толстого. В Москве с точностью наоборот. Чехова не любят ни там, ни там. Не то, чтобы не любят, а как-то невсерьёз относятся, - мол, что с него взять – дохтур. А дохтур должен средства от поноса прописывать, а не рассказы и пьесы.

Вообще, явно, что давно пора образовывать новый кружок почвенников. Уже все морально готовы - и мы, и они. Даже почва готова. Вспахана. Унавожена. Если не сказать… засрана.

Это я всё к тому, что китайская лапша была прекрасна. А Новиков слишком рано уехал. А пешком от от Васьки до Горьковской идётся всегда хорошо вне зависимости от времени года и возраста.

kabyz @ 2008-01-28T10:52:00

2008-01-28T07:52:48Z

Всем хорош активный отдых на природе… Нет, - правда, без всяких «но» и хихиканий. Снежок, сосенки-ёлочки-берёзки, завтрак в столовой с пшёнкой и сосисками, бильярд, теннис, финские санки. Чаёк после баньки, игра в снежки, снежная баба. А то, что на полном скаку влетел спиной в дерево, так это даже и забавно. Всё – разнообразие какое-то. В травму что ли съездить…

kabyz @ 2008-01-25T10:34:00

2008-01-25T07:34:49Z

С некоторых пор имею обыкновение в пятницу не садиться за руль. Спускаюсь в метро с книжкой. Одна остановка до пересадки, потом ещё одна, и уже наверх долгим эскалатором. На машине утром минут сорок получается, пока отстоишь все пробки, пока прослушаешь утренние новости, пока припаркуешься. На машине – это всегда маршрут, а на метро прогулка. Видимо, потому что не каждый день, потому что ощущения десятилетней давности, когда машины не было, прав не было, да и обязанностей было значительно меньше. И от этого всего было хорошо. А теперь есть права, лишний вес и нехваток времени в сутках, которые, тем не менее, дураки-дураками. Прошлый год был значительно глупее позапрошлого, а позапрошлый глупее того, что до него. Надеюсь, что тенденция не сохранится. Друзьям всё равно, а мне нет. Мне хотелось бы, чтобы как-то всё иначе. Совсем сторонние философы дают верные советы, но им следовать можно лет в двадцать, ну или в тридцать. К сорока, чужих советов уже не слушаешь, а если и слушаешь, то забываешь. А в метро хорошо. В метро замечательные девушки с тысячью дырочек в ушах и толстыми умными книжками, купленными в «Старой книге». Дядьки в кожаных куртках, тех самых, которые я себе хотел двенадцать лет назад, но не приобрёл, потому что не было моего размера, а те размеры, что были, казались мне велики. Теперь бы, наверное, в самый раз. Один носатый, в кепке с ушами, куда-то под уши идут провода от плейера. И так ему хорошо. И такое там что-то, судя по характерному свисту и шелесту, пинкфлойдо-дорзовское играет… И такие у него глаза! А у меня книжка, и прижат к дверям, а в тёмном их стекле моё отражение. И кажусь я в этом тёмном зеркале моложе и счастливее. Хотя, почему кажусь?

Диалектика

2008-01-22T10:49:35Z

У меня есть всё для успешной карьеры: амбиции, самолюбие и лидерские качества, но, как на зло, присутствуют совесть, воспитание и дворянские корни.

Памяти Иосифа Бродского

2007-12-21T10:08:04Z

Еще зима была отражена
В тягучей капле яркого варенья.
Еще с утра скоблила тишина
Щербатой бритвой щеки вдохновенью.
Еще "вчера" читалось наизусть
И без труда заучивалось "ныне" .
И в сумерках посверкивала грусть
На индевелых портиках латынью.
Я следовал вдоль абриса Невы,
Окурками вешась к Адмиралтейству,
Дорогою, которою и вы
Ходили столько раз. И я надеюсь
Еще не раз пройдете без меня,
Определясь в одной из топографий, -
По краю вечности, по гране бытия,
Тесниною аркад и эпитафий
Веницианской праздности. Итак,
Я пребывал в грехе перемещенья.
И был мороз. И был негулок шаг.
И изымал февраль из обращенья
Потертые купюры прошлых чувств.
Мне поминутно мнились эпилоги.
Канючил ветер, заглушая хруст
Песка и соли. Где-то по дороге
Неловко обогнал я старика,
Замешкался. Промямлил извиненья.
Лишь на мнгновенье выглянув Луна,
Нас осветила. Очертились тени.
Взглянул в лицо и обмер. - Это Вы?!
Не может быть Мне кажется Постойте.
Ведь вы же.. - Умер? - Умерли.Цветы.
Уже легли в Нью-Йорке иль в Детройте.
У изголовья камнем. - Что ж теперь?
Возможно, что и так. Но это повод
Для разных сплетен; даром ли, что дверь
С ключом снаружи. Иногда как довод
Тому приводят Фауста слова.
Но Nota bene : мало ли язычеств?
От Рождества есть год до Рождества.
И только если мартобря не вычесть,
Получится еще по надцать дней
На всякий век. Но ими ты владеешь,
Тогда лишь, когда всех календарей.
Замрут листки. И что сказать успеешь
Зависит от тебя, как никогда.
Весьма наивно? Может быть, но право,
Все верно так. А впрочем - ерунда.
Он закурил.Мне подмигнул лукаво,
Свернул в проулок и пропал в тени.
Я не рискнул его окликнуть. Где-то
Неслись авто. Прохожие брели,
Звеня ключами.Бились кастаньеты
Колес трамвая, задавая такт
Бессонно-бестолковой боссановы.
В начале было слово. Если так,
То и в конце возможно будет слово.
И как к нему примерить падежи,
Пока оно не сказано? Все выше
Уходит век .Еще следы свежи.
Догнать не поздно. Главное услышать

(С) Даниэль Орлов
Санкт-Петребург
1995 (?)

телефонное дао 1

2007-09-25T03:58:54Z

…Вообще, хорошо, если звонок вначале принимает секретарь. Ещё лучше, когда перед тем как соединить с секретарём умная телефонная станция включает доверительный голос робота-женщины. Тут помимо дежурных фраз «мы благодарим вас за звонок» и «вы позвонили в холдинг тарарам-парарам» обычно никакой информации не бывает. А зря. вам совсем не помешает прослушать краткий познавательный ролик, открывающий глаза на несовершенство мира. В частности вас можно предупредить, что на том конце провода, скорее всего, не помнят, кто вы такой. Даже если своё редкое имя Алексей (Андрей, Александр, Сергей) вы произнесёте внятно и практически по буквам. Название компании, которую вы представляете, ничего к картине мироздания не добавит. Лишь долгий и подробный рассказ о видах услуг, которая ваша «лавка» давно и успешно оказывает трам-парарам Холдингу, истории взаимоотношений, дословный пересказ позавчерашней часовой беседы и как бы невзначай упомянутые характерные особенности своего фенотипа («что-то мой огромный нос зачесался»), возможно, смогут родить у собеседника фразу: «А, ну, конечно же! Алексей! (Андрей! Александр! Сергей!) Приветствую! Я помню-помню! Могли бы всё это не рассказывать!» Помимо этого вам можно доверительным шёпотом поведать о том, что даже если вас прекрасно помнят, может случиться так, что говорить с вами вовсе не хотят. Если две недели подряд вам передают, что Имярек Имярекович находится на совещании, только что вышел, обязательно перезвонит, то это явным образом указывает на то, что не перезвонит никогда. Можно либо забыть о своих грандиозных коммерческих предложениях, либо (если уж очень невтерпёж) попытаться найти другое «контактное лицо».

Лучшее за долго.

2007-09-11T19:09:18Z

Дима Новиков написал великолепный рассказ. Опубликован в "Дружбе народов" . Не пожалейте времени. Прочтите. Новиков прекрасен. Слог его звонок и ритмичен. Это хорошая литература. Настоящая. Дима, спасибо! http://zaletka.livejournal.com/10880.html

Мистический портал

2007-09-07T17:11:22Z

Анализирую поток посетителей в некий торговый комплекс ("герцога... не важно, какого герцога"), скажем "Супер-Дупер-Маркет"... Август. За месяц пришло 678946 человек, вышло из комплекса 677212 человек. Логичный вопрос: где 1734 человека? В комплексе есть МакДональдс. Управляющая компания что-то неуверенно мямлит о большой площади комплекса, сложном архитектурном решении и погодных условиях. Но мы-то с вами понимаем...

Мысли на диване - 3

2007-09-05T17:05:29Z

Мёртвые языки - это не те, на которых уже не говорят, а те, на которых уже не думают.

мысли на диване

2007-09-05T17:02:40Z

Три тётки, позвонившие в дверь твоей квартиры в воскресенье в пять утра, совсем не обязательно Вера, Надежда и Любовь.

мысли на диване

2007-09-05T16:56:52Z

Нет ничего дурнее, чем покончить жизнь самоубийством, чтобы продемонстрировать миру, что он несовершенен.

С днём Рожденья , Вова!

2007-08-29T03:29:28Z

У дорого мне Вовки Камаева soamo сегодня плановый День Рождения. Ура ему! Удивительный, тонкий человек. Накидал ему Господь талантов. Иной раз мне кажется, что выдал что-то абонемента all inclusive. Никогда не поймёшь, чем ещё порадует. И мужик настоящий. И друг хороший. Вовка, с днём рожденья тебя!

Ходил за кормом для собаки.

2007-07-27T08:31:54Z

Тут же из дома просто так не выйдешь. Вечное кино про Петроградскую сторону. Декорации одни и те же, а сюжеты всякий раз разные.

Иду мимо помойки. Несу два мешка культурного слоя. Рядом с пухтой сидит на корточках бомж и листает… «Химию и жизнь». Взглянул на меня оценивающе: «Есть что почитать?»

А на аллеях Александровского садика установили дурацкие говорящие аппараты для измерения роста и веса. Прохожу как раз мимо такого. На встречу парочка девушек. Блондиночки в джинсиках со стразами. Кофточки такие одинаковые - в цветочек.
- Вот ведь, блядь! Денег заплатишь. Измеришь вес, а потом ещё опозорят на всю улицу…

А у зоопарка юная адалиска (рост 150, вес около 40) полиэтиленовым пакетом бьёт по морде флегматичного пони:
- Сука ты! Ты сука и козлище! Бегемот ты хренов! Ты зачем это сожрал? Ты же теперь три дня срать будешь! Три дня! А тут выходные. Сука ты!

я балдею от радива

2007-07-23T08:07:20Z

Вчера Саша Сенин senin зазвал меня в прямой эфир "Радио Балтика" на свою новую программу "Сеновал". Идея программы - трепаться о литературе. В час ночи... В воскресенье. Самое время чтобы трепаться о литературе. Я живо представил себе слушателей, которые, вернувшись с дачи, собрали портфель с бумажками "на завтра", погладили носки и уютно устроились у приёмника послушать, как два идиота вещают им что-то про орден куртуазных маньяристов. Я, конечно, со стороны это не слышал, но в студии всё казалось забавным. Телефон распух от непринятых телефонных звонков. А так хотелось ответить на какой-нибудь мудацкий вопрос простым русским ответом. Вообще, умудрились наговорить заглазных комплиментов Быкову и Шишкину, постращать ночной воздух упоминанием Топорова и посетовать на то, что читают у нас всяких хлам, в то время, когда есть до фигова клепа невдолбенных книжек. Достались хорошие слова и Житинскому maccolit, Горчеву dimkin. Упоминули Новикова zaletka, Лёшу Смирнова alex_smirnov, О' Санчеса hokkrok. Несколько раз произнесли непонятные заклинания вроде "шорт-лист нацбеста" и "амплификация", которые вызвали к жизни пафосный плач "Белого Орла" про то, какие офигительные у нас в России вечера. Голос свой в наушниках я не узнавал, потому мне казалось, что в студии кроме меня и Сашки есть кто-то ещё. Этого кого-то ещё я с интересом слушал. Оказалось, что он знает гораздо больше меня и имеет наглось ещё и публично в этом признаваться. Короче, классная штука прямой эфир. Почему-то мне всегда казалось, что если передо мной вдруг окажется микрофон, то я стану в этот микрофон резать правду-матку и нехорошо выражаться. Просто потому, что это очень страшно. Оказалось, что ни фига не страшно, а даже и забавно.

Вообще, нам самим понравилось, решили делать программу регулярно. Теперь каждое воскресенье в час ночи буду я приглашать кого-нибудь из литераторов в прямой эфир. Как известно, нет никого косноязычнее литераторов, привыкших существовать в ином ритме общения с языковой массой, нежели обычные люди. Думаю, что это шоу обрастёт легендами. Если вырезать из эфира все покашливания, похмыкивания, смех и многозначительное "Э", то из часовой программы останется ровно 4 минуты связного текста.

Короче говоря, занимаюсь ерундой...

kabyz @ 2007-07-23T10:39:00

2007-07-23T06:39:00Z

Любимые друзья надули мне шарики на день рождения. Развесили по всей квартире. Ночью один лопнул. С просонья я решил, что на меня напали бандиты и для острастки палят в комнате. Ночью вообще всякая дурь мерещится. Или от жары или от комаров, которые надышались фумигатором и потому их писк стал на октаву ниже обычного. А в пять часов утра под окном громко и делово ругались алкоголики. Они выясняли какие-то очень важные для человечества вопросы. При этом я понимал только "пиздато" и "хуёво". Все остальные слова казались мне неразборчивыми. Возможно, что алкоголики ругались не на русском. И вообще они не ругались, а просто разговаривали, но непривычные интонации чужого языка показались мне угрожающими. В довершение всему под будельник приснился мне Андрей Макаревич. Он сидел на скамейке возле памятника Горькому и сетовал на то, что бросил пить. Скамеек у памятника, что на углу Каменноостровского и Кронверкского отродясь не было. Именно это меня во сне и удивило. И ещё Макаревич жалился, что занимается не своим, а моим делом. И что это мне, Даниэлю Орлову, надо что-то такое сделать, за что он взялся от безнадёги. И достал он меня своим занудством. Потом стрелнул у меня сигарет, позвонил в будильник и смылся.

"Обратно, как всегда" (в дополнение)

2007-07-20T05:34:55Z

Доски лежали чуть выше каменной бани возле щита со схемой, сваленные на самой дороге. Пахли свежим спилом. Сосновые. Сырые. Тяжёлые. Блестели смоляными каплями на глазницах сучков. По прикидке получалось никак не меньше трёх кубов. Обманул Гоша. Или просто не знал. Лёха повёл Машку к колодцу пить, а я с удовольствием рассматривал небольшое картофельное поле за проволочным заграждением. Грядки неровные, но аккуратно окучены. С такого поля мешков двадцать собрать можно, если не больше. Видно, что теперь здесь не реставраторы, а монахи. Реставраторам не до хозяйства было. Вообще, чувствовалось обжитость, основательность. Скамеечка для отдыха. Покошенная трава по краям тропинки. Калитка в ограде. Информационный щит на фоне этого огорода смотрится выскочкой, наглой Nota bene на полях древнего трактата о бытие и подвиге. «Зона рискованного земледелия» - фраза из какой-то книжки мельтешит в сознании. Рискованного. Картошка на делянке среди леса – какой тут риск? Что раньше сажали, до того, как появился тут этот американский агроинтервент? Репу? Злаки какие-нибудь? Судя по тому, что ещё осталось, у монастыря было обширное хозяйство, рассчитанное на то, чтобы кормить и братию и паломников. Поля, стада коров, теплицы. Возле шлюза до сих пор стоит остов электростанции с ржавой германской турбиной. Дорогая вещь была. Видать, что не на пожертвования купленные. На доходы от промысла сельди. Целая флотилия у монастыря имелась. Торговля. Промысел. Есть ли в промысле да торговле то богосозерцание, ради которого приплыли на архипелаг первые подвижники? Не суета ли это? Чем больше братия, тем комфортнее она пытается жить. И вот уже интриги, доносы, высочайшие инспекции. И откалываются самые строгие, уходят на дальние скалы, мастерят среди болот скиты. Там иной ритм, иная планида. Хотя могу ли я судить, если даже не понимаю? В двадцатые годы и монастырских и скитских повыгнали. Где канавы рыли, где лесозаготовки устроили. За дерево лесу человеческой данью платили. Тысячами. Здесь, на Секирной горе карцер был. Страшное место. Тот склон, где лестница Савватьевская сплошь костьми покрыт. Ещё в шестидесятых, когда музей-заповедник начали устраивать, косточки дождём из земли вымывало. Расстреливали ведь прямо на склоне, так трупы так вниз и падали. И никто их не закапывал, не хоронил. Как теперь монахам на этом месте служится? Это же невозможно, когда столько боли. Или возможно? Или ушла та боль через иголки хвойные, через песок и супесь до самого гранитного лба острова? Ушла и затаилась там во тьме слюдяными слезами. А снаружи как сейчас – солнце, слепни, жара. А может быть для того и служат здесь монахи, чтобы отмаливать души замученных? Несут скорбную вахту. Надо у дьякона спросить. Авось расскажет. Если конечно обижаться перестанет. А то ведь только кивнул нам на доски, поднял брошенный Машкой велосипед и молча упёрся куда-то.
Носили по одиночке. Первой ходкой подхватили по паре штук, но уже на половине подъёма залились потом. Лёха шёл впереди меня. Я чувствовал, как он считает каждый шаг, встречает ботинком каждый камень, нажимает на каждый корень. Слепни и оводы норовили спикировать на шею. Спасибо Машке, усиленно размахивавшей пушистой ивовой веткой. Последние метры от сарая со ржавым остовом генератора до крашеной стены обители уже на пределе. Всё с непривычки. Жизнь кресельная. Кресло в конторе. Кресло в машине. Диван дома. Лёха к концу подъёма далеко вперёд оторвался, но и ему тяжело. Скинули ношу. Отдышались и вниз. Потом по одной доске брали. Ходок больше, а нести легче. Через час работы втянулись. Ритм почувствовали. Уже и дыхание ровное на четыре счёта. Да и пот весь вышел. Камни и корни уже узнавали. Ступали по своим следам, по удобным ложбинкам. Машенция поначалу разговаривать с нами пыталась. Но почувствовала, что задыхается, умолкла. Ходила молча, сосредоточенно размахивая веткой. Однако вскоре умаялась. На какой-то раз осталась наверху. Уселась по-турецки на деревянном помосте, не то медитировала, не то просто вдаль смотрела. Пока работали, никого из монахов не видели. Казалось, что здесь и нет никого. Разве что занавеска в одном из окон вдруг оказалась задёрнутой. Дьякон вернулся. Понаблюдав за нами полчаса и покрутившись вокруг Машенции, опять уехал куда-то на своём велосипеде. Удочки так и не отвязал.
К четырём часам закончили. Свалили с плеч последние доски и уселись на груду колотых дров. Обедать нас никто не приглашал. Ломиться в двери и требовать еды не хотелось. Просто сидели, слушая, как внутри по инерции громко и часто бухает сердце. Где-то внизу раздался рёв перегазовывающего двигателя и лязганье тяжёлого метала. Слыжно было, как с хрустом неведомый водила переключается на пониженную передачу и пытается штурмом взять склон. Наконец движок взвыл параноиком и в тот же миг заглох. Послышался отчаянный мат. Хлопнула дверца кабины. Немного погодя на поляне с генератором показался растрёпанный мужик в линялом танковом комбинезоне. Он поднял голову и заметил нас.
- Эй, работнички фуевы! Кончай курить! Принимай вагонку. Опять, сука, эта вафля заглохла. Радуйтесь, что в этот раз повыше дотянул. Кончай жопу о трусы тереть! Взяли, скинули, потом бакланьте. Мне ещё к катеру успеть надо.
Он запустил пальцы в нагрудный карман, достал смятую пачку космоса. Зубами оторвал фильтр и захлопал руками по карманам в поисках зажигалки.
- И огня дайте. Есть зажигалка-то, мазута?
Лёха рассмеялся. Вскочил на ноги.
- Как был ты Васька мудаком, так мудаком и остался. Только теперь ещё и старым мудаком стал. Как тебя люди терпят, не пойму. Здорово, Калымщик! Не узнаёшь что ли?
Это был Васька собственной персоной. Старший сын Тётки Татьяны. Мы шли к нему в Ребалду, а он нашёл нас на Секирной. Чудеса, да и только. Впрочем, никаких чудес. На острове не так много грузовиков, а грузовиков на ходу тем паче. Васька же шоферит с девятого класса. Пятнадцать лет назад он был приписан сразу к трём бригадам артели, да ещё успевал подхалтуривать.
- Дуть меня в ухо! Двоечники! Ну, звездец полный. Уж кого тут не ожидал встретить, так это вас.
Васька взбежал по тропинке и бросился обниматься. Пахло от него так, как пахнет от всех настоящих северных шоферюг. Густо. Кондово. Он и раньше не был фактурен, а теперь как-то ссохся. Сквозь растрёпанные редкие волосы виднелась покусанная комарами лысина. Красная морщинистая шея в вороте фланельки. Огромные голубые глаза. Нос. Нос в угрях. Свёрнутый на сторону ззнакомый Васькин нос.
- Экие вы здоровые вымахали. И ты, Лёха, лысый, как мой фуй! Тебя что ли полотенцем вафельным в армии брили? Или на реакторе жопу грел? Звездец просто.
- Васька, ты за базаром следи. Мы тут не одни, с нами дама. – Я кивнул головой в сторону сидящей на помосте Машки.
Он вытаращил глаза и в показном ужасе зажал обоими ладонями рот. А я уже начал забывать Васькин лексикончик и ужимки. А было время, когда мы с Лёхой звонили друг другу по телефону и начинали разговор Васькиным «Дуть мне в ухо! Ты, баклан фуев, что ли? Але!» Приставучая у него манера разговора. Гортанное такое кряканье. Подобным голосом озвучивали сказочных негодяев в фильмах для детей младшего и среднего школьного возраста. Однако ничего негодяйского в характере Васьки не замечалось. Разве что ходили по Ребалде слухи о его сексуальных похождениях. Но львиная доля тех слухов распускалась самим Васькой для поднятия авторитета. Жил Васька вместе с матерью в большом двухэтажном доме, построенном из добротных брёвен ещё в начале пятидесятых. Был он вечно матерью понукаем за лень и тихое пьянство, но так же нежно опекаем ей и любим. Те два сезона, что работали мы на водоросли, взял он над нами что-то вроде шефства. Обучал промыслу. Возил за продуктами. Да и просто любил он сидеть вечерами в нашем бараке и часами радостно проигрывать нам в преферанс. Он разговаривал с картами, крякал от удовольствия, если получалась длинная масть, и вообще весь расклад читался на его лице. Проигрывая, он смеялся, бежал ставить очередной чайник и начинал травить нам истории своих флотских похождений. Был Васька нас на сем лет старше, в то время уже отслуживший. Три года провёл он в Североморске на минном тральщике. Насмотрелся людской глупости, на своей шкуре испытал многие подлости, да сам от того не очерствел. В свои двадцать пять любил смотреть мультфильмы. Таскал из Тётки Татьяниного буфета варенье, которое намазывал на толстые ломти булки и поглощал в неимоверных количествах. Но больше всего на свете любил спать. Стоило на несколько минут оставить его без дела, как он тут же засыпал в самой причудливой позе.
- И чья дама? Жена? Полюбовница?
- Дама теперь вроде какЛёхина. – Я потёр переносицу и показал Лёхе язык, - Полюбовницей её не назовёшь, женой тем паче. Скорее боевая подруга.
- Дама сердца, - поправил Лёха.
- Таких я люблю. Такие самые хорошие. Зовут как?
- Маша.
- Маруся? Офуеть. Ой, пардон. Хорошо, что не Наташа. Не люблю Наташ. Дуры они все и бляди.
- Кто тут блядь? – Машка подошла и встала за Лёхой, обняв его за талию.
- Не Вы, - Васька ощерился крепкими жёлтыми резцами, - другая.
- А то я уж подумала, что мужики, по обычной своей манере, обсуждают меня заглаза.
-Это, Машенька, легендарный Васька – друг нашей дурной юности и повелитель всей тяжёлой техники в округе.
Васька выступил вперёд и деланно поклонился.
- Василий Леонидович Головин. Местный. Водитель автомобиля ЗИЛ.
- Мария Леонидовна Ратнер. Москвичка. Филолог. Прав на управление грузовым транспортом нет. – Машка сделала жеманный реверанс.
- Леонидовна? Сеструха! – Васька сграбастал Машенцию в охапку.
- Машенька, ты с ним поосторожней, - Лёха высвободил девушку из Васькиных объятий. – Ходят слухи, что он известный сексуальный террорист. Студенток перед практикой на Острове на его счёт особенно тщательно инструктируют.
- Я уже не студентка, а может быть и аспирантка. И я не думаю, что такой симпатичный молодой человек окажется сексуальным маньяком. Маньяки обычно невзрачные, пришибленные, а Василий Леонидович – орёл!
Васька аж зарделся от такого неожиданного комплимента. Похоже, что орлом его ещё никто не называл. Зная Васькин характер, можно было предположить, что хитрая Машка мгновенно покорила его сердце, превратив в преданного рыцаря.
- Что, Вась, очередных досок привёз что ли?
- Привёз. Жорика по дороге на велике встретил. Он и сказал, что подрядил бичей на разгрузку.
- Бичей? – у Лёхи от возмужения раздвинулись крылья носа. – Сам он бич. Дьякон хренов. Служитель культа.
- Да какой он дьякон… Он и не дьякон вовсе. Васька достал очередную сигарету и откусил фильтр, - Он вообще не священник. Дядя его в монастыре на хозяйстве. А Жорик к нему третье лето приезжает в отпуск. Ну и подхалтуривает на стройке.
- Не понял! Как не дьякон? А подрясник? Шапочка эта?
- Это у него вроде спецодежды. Ну и любит, сука, за студентками приударить. Вначале проповеди им читает, а потом сами понимаете. – Васька смачно сплюнул меж зубов и залыбился.
- Ну что, просветлённая ты наша? – Я заржал, глядя на выраженье Машкиного лица.- Поп-то оказался поддельным. А ты уже и растаяла. Вот, оказывается, кто у нас маньяк.
- Убью козла. – Лёха с шумом выдохнул. – Я уж, между делом, подумал, что мне какие грехи за этот трудовой подвиг спишутся. А он, мерзавец такой, нас нахаляву пахать подрядил. Ну жучара! Нет. Игорюха, ты видел когда-нибудь такого жука? Под попа вырядился. Проповедник хренов. И ведь говорил, сука, слова верные. Очень верные слова говорил. Надрючился проповедовать.
- Это он умеет. Треплется не хуже профессора.
- Эх, ёлки палки, а я уже извиниться перед ним хотел, что нахамил.
- В морду дать не успел? – Васька заржал.
- Не успел, но руки чесались, когда он Машку лапал.
- Рыцарь ты мой! – Машенция обняла Лёху и поцеловала в нос. – Он не в моём вкусе. Если бы он меня, как ты говоришь, лапал, я бы ему врезала сама, не посмотрев, что священник.
- Так не священник же.
- Ну, а я же не знала. Мне, если честно, как-то всё равно, священник он или не священник. Мне здорово полегчало, когда он молитву надо мной прочёл и в воде перекрестил. И даже не важно, что он не настоящий. Молитва была настоящая. И вода настоящая. И почувствовала я всё по-настоящему.
- Какая замечательная у вас Маруся! – Васька посмотрел на неё огромными своими голубыми глазами.
- Замечательная, - говорю, - но легкомысленная.
- Так я же девочка. Мне положено быть слегка легкомысленной. Разве я не очаровашка? – Машка наклонила голову на бок и заморгала ресницами.
- Маруся, Вы самая очаровательная девушка на всё острове. Это я Вам говорю, как абориген. Если бы не Лёхич, я бы срочно сделал Вам предложение руки и сердца!
- Васька! Не нарывайся. – Лёха шутливо погрозил кулаком.
- Всё-всё! Передумал. Тем более, что я убеждённый холостяк. От баб одна суета.
- Мы, кстати, к твоей маме в гости шли. Даже с подарком. Как там Тётка Татьяна поживает? – Я достал из рюкзака сковородку и продемонстрировал Ваське.
- Поживает? Отлично поживает. Она сейчас в Лебящине поживает у Валентина. Валька женился и переехал на карьер работать. Шунгит добывает.
- Где это такое?
- Вёрст триста от сюда. На Онеге. Это от Медвежьей горы чуть в сторону от дороги на Великую Губу. Хорошие там места. Дом у него прямо на озере. Вот, как дочка, стало быть, моя племянница родилась, так он мать к себе и забрал.
- О как. – Лёха был явно озадачен, - Во дела. А я, грешным делом извиниться хотел. Да и должок отдать надо.
- Извиниться решил? Вот ведь баклан фуев. Знаешь, как она на тебя тогда обиделась? Ладно, что деньги забрал и не вернул. Не такие и большие деньги. А то, что вы оба сбежали тогда, не попрощавшись. Я когда вернулся, меня мама спрашивает про вас, а я отвечаю, что уехали. Сели на поезд и уехали. Она мне : «Как уехали? А баллон где? Вот засранцы!»
- Баллон же мы в карбасе оставили.
- Ну да. Оставили. Вы бы его ещё посреди Кеми на улице оставили. Свистнули его. Я вообще подумал, что вы вместе с баллоном и смотались. Но потом почесал репу и решил, что вряд ли вы такую тяжесть потащите. Да и за каким лядом вам сральники рвать и его волохать? Кстати, хоть бы написали. Или открытку прислали. Она почему-то была уверена, что пришлёте поздравление на Новый год.
- Я хотел написать, да что-то… - Лёха погрустнел.
- Хотел-мател. Хотелка у тебя в другом месте была. Это ведь вас Кира увезла? А? Признавайся, Дон Жуан долбаный.
- Кто у нас Кира? – Машка просунула голову под Лёхин локоть.
- Кира у нас… - Лёха замялся – дела давно минувших дней.
- Сестра моя двоюродная, которой этот саксаул втулил - Васька изобразил непристойную позу, - а потом помчался за ней в Ленинград. Ну и этого с собой прихватил. Как же без этого. Одна шайка.
- Так-так. Я ревную. – Машка насупила брови.
- Машенька, тебе тогда было пять лет. И ты ещё даже в школу не ходила.
- Не важно. Мне всё равно обидно, что я у тебя не первая женщина.
Лёха пропустил Машкино высказывание мимо ушей. Он нахмурил лоб и покусывал губу.
- Кирка через два года потом приезжала. Мама у неё про вас расспрашивала, а та как партизанка молчала. Что, Лёхыч, не срослось у вас с ней ?
- Не помню. Наверное. Я вообще плохо помню, что у меня там и как до армии было.
- Ну-ну. Сейчас она, кстати, в Германии живёт. Уехала с мужем.
- За немца замуж вышла?
- Почему за немца? За еврея. На хрен бы она какому немцу сдалась. Двое детей у них. Дом. Все дела. На компьютере работает.
- Программистом? – встрял я.
- Не знаю. Говорю, что на компьютере. Я в этом деле не разбираюсь. Что там на нём делают? Мне до одного места. Были тут в прошлом году. Фотокарточки показывали. Хороший такой дом. Все дела. Машина - джипарь. Нормально. Он – мужик нормальный. Пьющий. Сеней зовут. Литрушечку с ним усидели. Наш парень. Без выгибонов. На гитаре горланит, как, вон, Лёха. Кирка же на гитару ведётся. Толстая стала. Кобылища такая. Они ж тоже, оказывается, не знали, что мать к Вальке переехала. Ну, покрутились тут у меня пару дней. По монастырю полазали, покупались, да и на Онегу двинули.
- А что, Лёха, поехали на Онегу! – Я вдруг почувствовал непреодолимое желание к перемене мест. – Надо реабилитироваться перед Тёткой Татьяной. А то, вон, смотрю, что харя у тебя совсем скисла. Стыдно что ли стало?
- Есть немного. – Лёха попросил у Васьки сигарету, так же как он откусил фильтр и прикурил от плюющейся огнём пальчиковой зажигалки.
- Может быть, так оно и правильно. Хотя, честно говоря, мне как-то не особенно уже хочется ехать.
- А что такое изменилось со вчерашнего дня?
- Как что изменилось? - Машка обхватила Лёху руками за плечи и попыталась запрыгнуть на спину, - Я появилась. Вся такая прекрасная. Вся такая замечательная. Самая лучшая на свете я. Но и я готова ехать с вами хоть на край света. Не в Москву же мне возвращаться. Я теперь, может быть, вообще в Москву не вернусь. Возьмёшь меня, Лёшечка к себе жить? Я хорошая. Я даже посуду умею мыть. И готовлю я очень вкусно.
- Жить к себе? – Лёха аж покраснел. – Возьму.
Васька хлопнул себя руками по коленкам.
- Вот это я понимаю! Совет да любовь. Вот так теперь женщины поступают. От мужика предложения не дождёшься. Да и мужик измельчал. У тебя, Лёхыч, жены то другой не имеется? А то конфликт выйдет.
- Не имеется. И не имелось никогда.
- Ты моё солнышко милое! Ты, значит, у меня убеждённый холостяк? Вот это мне свезло! – Засюсюкала Машенция.
Мы спустились к Васькиному грузовику и помогли ему скинуть доски на землю. Таскать их наверх уже не стали.

(остальное потом.
всё, что раньше - ищется по меткам.
спасибо)

"Обратно, как всегда" (кусочек в догонку)

2007-07-19T07:42:39Z

- Во! Ловец человеков пожаловал, - Машка приподнимается на локте и поверх очков смотрит в сторону дьякона, - Сейчас наловит себе на ужин.
- У тебя, как я посмотрю, совсем с религией дела плохо обстоят, - Лёха хмыкает и откусывет половину огурца.
- Они вечно пытаются дать мне ответы на вопросы, которые я не задаю.
- Это как это? Ну ка поясните, Барыня. Мы люди все необразованные, нам ваше учение впрок пойдёт.
- А нечего пояснять. Ерунда это всё. Было мне как-то плохо совсем. Запуталась что ли или запутали меня. Решила либо в алкоголики податься, либо в церковь сходить. Про церковь меня мама надоумила. У неё на этом деле какой-то пунктик. Сама не ходит, ни одной молитвы не знает, а всех поучает. А я что? Я примерная дочка. Пошла в церковь. Пришла. Нашла там попа какого-то. Говорю ему, что плохо мне, что причаститься хочу.
- С утра не ела?
- Понятное дело! Даже вечером не ела. Всё, как полагается. А он меня ну расспрашивать про то, как я живу, с кем живу. Не про то, зачем живу, а с кем. Буд-то это его касается. Курю ли я, выпиваю ли, медитирую… Вы представляете? Спросил меня, не занимаюсь ли йогой. Ну, я думаю, что продвинутый поп. Про медитации что-то понимает. А я же занималась немного. Скорее для здоровья, чтобы похудеть.
- Куда тебе дальше худеть? И так одни кости! – Я наливаю себе чай и передаю термос Лёхе.
- Ты, Дядюшка, всё-таки неделикатный. Вроде и воспитанный человек, интеллигентный, а как ляпнешь, то если бы на моём месте какая другая оказалась, то обиделась бы на тебя по гроб жизни. Кто ж так девушке говорит – «одни кости». Сказал бы что-то вроде «Ты и так в прекрасной форме» А то кости…
- Ты в прекрасной форме. Кости так и торчат. Куда тебе худеть?
- Всё. Прекрати. Ну вот… Говорю ему, что да. Что занималась йогой, что курю, но немного меньше половины пачки в день. Что хожу в бассейн.
- Что только что соблазнила сестру своего жениха…
- Игорь! Я серьёзно. Прекрати. Или я уеду сейчас.
Машка как-то вдруг подобирается. У скул её колыхается обида, а на шее проступает маленькая нервная венка.
- Сейчас кое-кого кое-кто вызовет на кое-что, - Лёха сдвигает брови и изображает рукой движение, словно он протыкает меня шпагой.
- Машка, прости. Больше не буду. Того гляди, рыцарь меня забралом загрызёт. Это я от ревности, жары и похмелья.
- Ну вот, - она тянется к Лёхе, который подставил ей щёку для поцелуя, - Рассказала я ему всё как на духу, упомянув, что у меня ещё и месячные кажется не пришли. Тут этот поп начал на меня шипеть, что я неправильно живу, что всё у меня в жизни неверно, что он меня до причастия допустить не может. Что мне нужно делать то-то и то-то, читать молитвы такие-то и такие-то, ходить на службы чуть ли не каждый день и тогда, может быть, он меня причастит. Ну не свинья ли? Я что, - к нему что ли пришла? Я к Богу пришла в коем веке. Я, может быть, ночь не спала, волновалась, ждала. А он мне такое.
- А они могут до причастия не допустить? – Я киваю на дьякона, который как раз примостился на досках купальни и расшнуровывает ботинок.
- Хрен их знает, - Лёха задумчиво трёт подбородок, - Я в православии фигово разбираюсь. У католиков вроде не имеют права не допускать. Помнишь, как в кино? Приходит убивец, садится в кабинку, и ну рассказывать, как он замочил семью Фаринетти, потом Спагетти, потом Чипполино. А ему в ответ полное прощение грехов и наказ больше так скверно не поступать.
- Во! Прекрасный сервис.
- Это ты конечно хватил, Лёшечка. В кино – это же символ. – Машенция ласково гладит Лёху по лысине.
- Символ чего? – Осведомляюсь я.
- Скажем, несовершенства человеческого общества. Или продажности католической церкви…
- Кризиса буржуазной морали и скорого наступления всеобщего рокенролла. – подхватывает Лёха
- Символ засилия массовой культуры и девальвации человеческих цнностей. Во! А так же символ кризиса западной аврамической парадигмы, предрекающий скорый конец современной урбанистической цивилизации вместе с её кредитно-денежной системой.
- Дураки какие! – Машка вскакивает, расплескав вокруг себя песок. Потешно топает ногой, и вдруг прыгает на одной ноге прямо к дьякону.
- Дяденька! Дяденька священник! Они меня обижают! Я маленькая, а они вон какие большие. Наложите на них епитимью! Да потяжелее. А если есть какая-нибудь вонючая епитимья, то давайте им вонючую.
- Здрасьте. Меня Маша зовут, - выпаливает она, доскакав до купальни и нависнув прямо над дьяконом, который к этому времени справился со шнуровкой на правом ботинке и теперь сосредоточенно рассматривает что-то у себя на пятке.
Он улыбается и манит Машку пальцем. Та присаживается на корточки, ухватив себя руками за коленки и склонив голову набок. Дьякон что-то говорит ей, но слова заглушает чавканье двигателя отъезжающего автобуса. Видимо, он что-то её спрашивает, на что та даёт отрицательные ответы. Это видно по тому, как энергично летают хвостики из стороны в сторону. Дьякон поднимается, протягивает руку Машке, помогает встать. Не отпуская Машкину ладонь, он ведёт её к берегу. Тоненькая фигурка в красном купальнике рядом с долговязым дьяконом в чёрном подряснике смотрится оксюмороном. Надоже, какая появляется эротичность от полуобнажённого женского тела на фоне строгой одежды священника. Бесстыжая она, конечно. Но красивая. Очень красивая. Особенно сейчас. Свезло Лёхе. А ведь точно ревную. Как-то это помимо меня происходит. Ирке что ли позвонить?
- Искушение святого Антония, - хмыкает Лёха.
- Скорее, покаяние святой Марии.
- Сейчас ведь утопит её к чёртовой матери.
- Ерунда. Тут мелко, а глубоко он не пойдёт. Штаны, смотри, у него только до колена закатаны.
- Вот ведь затейник. Слушай, а он монах или не монах? Если не монах, то может быть мне уже стоит начинать волноваться?
- Брось ты, Лёха! Ты посмотри на него. Поверь, но он тебе не конкурент. Машке такие не нравятся. Я тебе, как родственник говорю.
Тем временем дьякон отводит Машку от берега на десяток метров. Он останавливается, черпает в горсть воды и поливает Машкины волосы, перекрестив. Потом так же поступает с Машкиными локтями. После этого они уже оба поворачиваются лицом к противоположному берегу и, трижды перекрестившись, кланяются.
- Во дают! – только и выдыхает Лёха, - Это что ещё за обряд такой на пленере?
- Даже и не знаю, но думаю, что немного благости ей не помешает. Вот, что мне интересно, - их учат таки штуки вытворять, или это всякий раз импровизация? А наша-то! Всё на полном серьёзе. Ты заметил, какое у неё было лицо, когда он её водой поливал?
Машка выскакивает на берег и бежит к нам, улыбаясь даже кончиками своих шкодных хвостиков.
- Всё! Мне было плохо, а теперь мне так хорошо. Мне так хорошо!
Достаю из рюкзака полотенце. Протягиваю ей.
- Насколько я помню, ты цвела и пахла всё утро. Если это называется «плохо», то я начинаю опасаться за свои оценочные критерии.
- Нет! Ты не понимаешь! Мне утром было прекрасно. Мне и вечером было прекрасно, но на самом деле мне было очень плохо ещё с Москвы. Уже давно. А теперь мне и так хорошо, и эдак хорошо. Понимаешь? Лешечка, ну а ты понимаешь?
Лёшечка понимает. Он вытирает Машкину голову полотенцем. Наклоняется и подаёт футболку. Пока та, сидя на траве пытается втиснуться в джинсы, подходит дьякон.
- Здравствуйте, - нам по очереди ладонь. - Георгий.
- Победоносец? - громко спрашивает Лёха.
- В каком-то смысле. Мария попросила на вас епитимью наложить. Вы как, готовы?
- Мы завсегда подпишемся. Что делать-то надо, Гоша?
- Георгий, – мягко поправляет дьякон, - Тут такое дело. Привезли доски на Секирную, а наверх не смогли подняться. Сбросили возле бани. Поможете наверх перетащить?
- За это нам прощение грехов?
- Прощение не обещаю, а обедом накормят.
Лёха вопрошающе смотрит на меня. Чувствуется, что ему очень хочется потаскать доски. В предложении дьякона он чует столь необходимую его характеру авантюру. Вернее не авантюру, а ту неожиданность, в правильность которой он сразу уверовал.
- Нам вроде как не по пути. Мы, собственно, в Ребалду, - неуклюже пытаюсь отмахнуться от предложения, но слышу в своём голосе нотки неискренности. По всему выходит, что и мне вдруг приспичило на Секирную таскать доски.
- Много досок?
- Сороковка. Полтора куба. И вагонки половинка. – Дьякон глядит добродушно. Улыбается.
- Ну, что, Лёха, совершим неожиданный трудовой подвиг?
- Ребята, пойдём на Секирную. Пойдём-пойдём! Я хоть посмотрю, что за место такое. А то, когда ещё сюда выберусь. – Машка прыгает на месте от возбуждения. Никакого смирения в глазах. Только радость торопливая.
Знаю я этот склон на Секирной горе. Там подъём градусов под сорок пять, метров на двести. По жаре самое то. Сердце спасибо скажет. Но уже все решено. Решено ещё до того, как этот «велосипедист» подъехал. Надо подчиниться Острову. Он редко просит, а уж если просит, значит, что так и надо.

Машка позаимствовала у дьякона велосипед. Тот с радостью отдал. Заботливо опустил сиденье, помог Машке залезть.
- Аккуратнее только. У него иногда цепь прокручивается. И передний тормоз совсем не работает. Тормозить только ножным.
Но Машка уже уверенно крутит педали, удаляясь вдоль по брусчатке. Всё ей всегда удаётся. Всё дают, что не попросит. Мало есть мужиков, которые не поддаются её очарованию. Лёха бедолага попал. Втрескался в малолетку. У него даже черты лица поменялись. Какие-то внимательные складочки на лбу. Что-то сторожевое, охранное.
- На службу утром так и не пришли? – Дьякон громыхает рядом со мной военными ботинками.
- Напились вчера на радостях. Сегодня как-то не до церкви было.
- Так никогда времени не найдёшь. Это всё бесы его у человека воруют. А человек и поддаётся.
- Может и бесы. Но утром мне пива хотелось, а не молитвы. Так что я сомневаюсь, что Богу нужна была моя похмельная молитва. Если уж совсем быть честным, не воспринимаю я это место, как Храм. Как музей – да. Как архитектурный объект – да. А как место для молитвы – нет. Бог, вообще, задолжал этому месту. Слишком долго не замечал, что тут происходило.
- У Бога никаких долгов нет. Человек Богу должен. Своим существованием и своим спасением. И для человека важно те долги отдавать. Если долги отданы, то и умирать не страшно. Вот, Вы, небось, в глубине себя только хорошее думаете. Чувствуете Божье начало. Слова правильные говорите. Идеалы имеете. А человек всегда живёт между своими идеалами и своими поступками. И подвиг его не в том, чтобы те идеалы в себе копить, а в том, чтобы за поступки ответ нести. Это и есть долг.
- Перед кем это?
- Перед людьми и перед Богом.
- На том свете?
- Про тот свет ничего не скажу. А на этом свете человеку совесть дана. Вот и нужно вослед за совестью идти. Совесть – это дыханье вашей души, а не вашей личности. Личность может совсем неверными дорожками блуждать, а у души дорога всегда одна: от Бога и к Богу. И чем ближе дороги души и личности, тем легче человеку живётся, тем счастливее он внутри себя.
- Рекомендуешь блюсти моральный облик?
- Мораль, это то, что между тобой и людьми. Это мораль. Она, вроде как, и должна быть светлой, но всякое бывает.– Дьякон, похоже, сел на любимого конька. Чувствовалась отрепетированность текста. - Важнее морали нравственность. Нравственность – это Божий закон, а совесть - её мерило. Они, вроде как, и близки мораль с нравственностью, а не одно и то же. Вы деньги зарабатываете. Вы продаёте-покупаете. Морально это? Да. В обществе это морально, потому как законно. А нравственно? Не всегда. Общество законы устанавливает согласно своей морали. Для нравственности законов общество не придумывает. Если и пытается, то гомункулы выходят. Бесовским духом напитаны. Гордынью бесовской. Попыткой быть таким же, как Творец.
- Погоди, Георгий! А как же десять заповедей?
- Это да. Это законы. И дал их Бог. А общество нравственных законов изобрести не может. Нет у общества такой силы. Нравственные заповеди – это, друзья мои, высшая ступень Божьего творчества.
- А если общество такое дурное и неправильное, то за каким лядом перед людьми-то ответ нести?
- Это просто. Занимаешь ты в долг у людей, а отдаёшь Богу. Что тебя подвигает отдавать? Совесть.
- Или паяльник в заднице, - вставляет Лёха.
- Это для тех, кто совсем оглох и совесть свою не слышит.
- Стало быть паяльник в заднице – это тоже Божий промысел?
- Всё Божий промысел.
- Странная это логика. Не понимаю я её. Какой-то в этом обман. – Лёха скинул с себя тельняшку, смотал её в тюрбан и водрузил на голову.
- А причащаться надо. Тогда и обмана никого не будет. В Церковь ходить.
- Известная песня. Как только логика начинает сбоить, так сразу единственный аргумент, что, мол, не причащаетесь. Посты не соблюдаете. Дескать, какого рожна требуете, если жопу свою не поднимаете. А мне перед тем, как жопу поднять, хочется чтобы меня убедили в правильности этого. Не доказали существование, это я допускаю. А убедили, что этот вот способ служения Богу – есть самый что ни на есть правильный. И, что характерно, пока ещё никому не удалось. Не вижу я правды. Не вижу объяснений. Честно пытался искать. Не отыскал. Нету в православии для меня ответов на самые главные вопросы. Вернее есть один ответ: «Всё Божий промысел». А меня такой ответ не устраивает. Такой ответ мир для меня не упрощает, а подменяет каким-то выдуманным, какой-то схемой. Я ж историю христианства изучал. Всё себе достаточно полно представляю. И как Павел церковь строил, и как с ересью боролись. А в ереси той, что характерно, как раз много ответов находилось. Вот вы взяли, и все духовные практики свели к молитвам, да литургиям. Что в схему не влезало, ересью объявили. Подменили истинное внешним. А такие штуки у вас были, такие механизмы. Всё похерили. Кстати, о постах. Я десять лет подряд Великий пост соблюдал. Ни кефирчика, ни шашлычка. И что? А ничего. Желудок себе посадил. Гастрит заработал. На хрен мне такие посты?
- Сложно с тобой говорить, Алексей. Сложно. Ты ведь не веришь. Если бы верил, то и вопросов таких не задавал. А для неверующих нет спасенья.
- Отличная позиция! Супер! Нормально. Ну, так будь миссионером! Давай, неси мне слово Божье. Научи верить. Представь, что я дикарь из племени умбо-мумбо, а ты белый миссионер. Вперёд. Учи. Да, есть некоторая разница. Я читать умею. Евангелие не по одному разу прочёл. Всё истину там искал. И не нашёл. И строчки читал и между строчек. Ну, так покажи мне ту истину. Расскажи. Научи. Я рад. Вот, понимаешь, блуждаю в потёмках. Так дай мне света этого самого, либо покажи, где тот свет искать. Где он? В бабках этих, что в церкви стоят и только и шикают «не так крестишься», «не так одет», «не туда пошёл», «не там встал». Это что ли истина?
- Бабки – это не Церковь.
- Хорошо, а что тогда Церковь?
- Символ веры наизусть знаешь?
- Наизусть не знаю, но о чём там речь идёт, представляю.
- А выучи наизусть. Помогает. Гордыня в тебе, Алексей. Великая гордыня.
- Значит таков «Божий промысел», - передразнивает Лёха противным голосом.
- Богохульствуешь.
- Нормально! Почему? Если дух мой от Бога, то почему я его смирять должен? Не богопротивное ли это занятие – смирение духа? Придумали это, чтобы людьми было удобнее управлять. А к вере это никакого отношения не имеет. Почему я должен смиряться? Перед кем смиряться? Перед Ним? – Лёха показал пальцем в небо, - А ему всё равно. Лично я, Алексей Паратаенко, Ему до глубокой фене. Создал, наделил всеми качествами, чтобы жить можно было, и занялся своими делами. И смирением ты до Него не докричишься, не достучишься. Не с просьбами же к нему стучаться: «Дай же мне Боженька подписать контрактик с этой фирмочкой, чтобы бабла срубить немножко! Дай же мне смиренному! Верю в тебя со страшной силой. И принимаю всё, что ты ни сделаешь. Но контрактик бы мне..» Так?
Дьякон устал спорить и идёт, покусывая длинную травинку. Машке на его велосипеде укатила куда-то далеко вперёд. Скрылась за поворотом дороги. По всему видно, что разговором этим он тяготиться, хотя начал его сам и поначалу, похоже забавлялся даже. Лёха же раздухарился.
- Георгий, ладно. Не бери в голову. Хорошо. Ну, не понимаю я чего-то. Ну, обделило меня, наверное, когда всем этого понимания отсыпали. Но пусть так. Но объясни мне хотя бы только одно. Почему это вы считаете, что нет спасения кроме как в Церкви? Почему? Почему я лично не могу договорится с Богом? Почему мне нужен обязательно посредник? Ты же сам говоришь, что душа во мне от Него. Так почему эта душа не может к нему иди сама?
- Так положено.
- Кем положено? В каком это из Евангелий написано? Процитируй мне, грешному, эти строки! Не можешь? Так нет там такого! Нету! Напридумывали всякого. Насочиняли. И сами в это поверили.
- Ну, Лёха, ты просто Лютер! Лидер протестантской веры.
- А у них всё проще. Там тоже нет объяснений, но и чванства этого нет.
- Осторожнее! - Дьякон, поднимает голову и нехорошо так, неласково смотрит на Лёху. – Осторожнее. Сначала себя пойми, а потом уже в дела церковные лезь.
- Да иди ты, Жора, в жопу! Я себя тридцать семь лет пытаюсь понять. И это я сам себя понимаю. И я сам разговариваю с Ним. Тебе, похоже, ещё и тридцатника нет. Чего ты вообще в жизни видел? Хрен ли ты считаешь, что мои с ним разговоры – это ерунда, а твои разговоры – это откровение?
- С бесами ты, Алексей, разговариваешь, а не с Богом.
- Приехали. Откуда такая уверенность?
- Я не буду отвечать.
- Обиделся? Ну-ну. Как человек можешь обижаться, сколько угодно. А как пастырь будь добр, мне отвечать на мои вопросы. Если спрашивают, то должен отвечать.
- Ничего я тебе не должен. – Дьякон кивает головой в сторону горы, - Вот, доски вверх отнесёте, буду должен покормить. А пока ничего я тебе, Алексей не должен.
- Нормально! А почему это я должен доски носить? Что это за долг у меня такой образовался? Если честно, то я что-то уже не совсем понимаю, какого рожна мы на твою просьбу повелись. Игорюха, может ну его этот трудовой подвиг? Вот как раз и поворот на Савватьево.
Лёха останавливается рядом с указателем. Я сажусь на обочину и начинаю вытряхивать из ботинка попавший туда камушек. Дьякон даже шага не замедлил. Идёт как и шёл. Вот ведь выдержка у мужика.
- Эй, Отец родной! Не споткнись! – Лёха плюхается рядом со мной.
Мне их базар с самого начала не понравился. Знаю я Лёху как облупленного. И методы его спора давно изучил. Потому и до спора у нас никогда не доходит. Или сразу его посылать надо или уж молчать и включать дурака. Всё равно, ничего не докажешь. Потом, быть может, одумается, придёт с бутылкой. Дескать, неправ. Дескать, помнишь тот разговор? Так прости, мол, меня. А я уж и забыл. А я даже не помню о чём речь. А он, оказывается, думал всё время, анализировал, аргументы мои взвешивал. Он же не со мной спорит, или вот с дьяконом этим. Это он с собой спорит. Себя на слабо пробует.
- Чего ты на него взъелся вдруг? Завёл тут теологические споры.
- Это не я завёл. Это он завёл. Сам первый начал по ушам ездить. А я это терпеть не могу. Он не больше моего понимает. Мальчишка ещё, а туда же. Проповедник сраный. Пусть спасибо скажет, что по уху от меня не схлопотал.
- Лёха, я сам тебе спасибо за это скажу. Не очень правильно со священниками драться.
- А если он сейчас начнёт Машу трахать прямо под поклонным крестом?
- У тебя больное воображение. Он же священник.
- Священник? Ты видел, как он на неё пялился? Парень он молодой. Яйца небось звенят под рясой. Прибью на хрен, если он опять её начнёт за руки хватать. Ты заметил, как он её на велик свой подсаживал?
- Ведёшь себя, как влюблённый даун.
- Имею на то полное право, - Лёха смеётся и хлопает меня по макушке. – Вставай! Пошли уже. Раз с дуру наобещали поработать, надо работать. А то ещё предаст анафеме. До Секирной километра полтора осталось. И Машке надо звонить. Куда она там подевалась?
(остальное потом
то, что раньше, смотрите по меткам
и если не затруднит, то если прочли до конца, то распишитесь мелом на стене)

kabyz @ 2007-07-18T16:45:00

2007-07-18T12:45:14Z

Кажется, что я достиг пределов компететности. У меня уже три месяца 480 френдофов. Иногда 478, иногда 482. Удивительное дело. Магическая цифра. Надо что ли в лотерею какую на неё поставить. Или учредить журнал "480!" Впрочем, можно поставить в букмекерской конторе 480 рублей на то, что, скажем, Зенит выиграет у Спартака. Авось, озолочусь...