March 28th, 2005

красный

"Он поёт по утрам в клозете"

Нет, ну это надо же… Серёга книжку свою издал. Настоящую книжку, пять сотен страниц и в супере. Там два романа и рассказы. И когда успел, не понимаю. Вроде пил наравне со всеми, в бане намедни дебош устроил, шайкой в окно метнул, а нате, — писатель. Гонорар, конечно копеечный, кто теперь гонорары платит. Его только и хватило, что на выпить в домжуре, на у меня дома похмелиться, да на заплатить мне за телефон с электричеством. Но не в том же дело. Теперь, значит, Серёга в вечности со своими романами, а я опять в дерьме по самый галстук.

            Ладно бы, кто другой, а тут Серёга.  Я его стихи ещё на третьем курсе правил, уму разуму учил. Поэт-передвижник долбанный. Только приведёшь красавицу-первокурсницу, только нальёшь шампанского, только выйдешь чайник поставить, вернёшься, а он уже её трахает и венок сонетов при этом читает. Ладно бы сонеты хорошие, не так было бы обидно. Битые два часа я этой дуре руку в темноте кинозала гладил под Небо над Берлином. Коньяком в буфете поил на всю стипендию. А этот Брюсов херов глотнул моего шампанского и вперёд, просвещать. Впрочем, ладно, он потом извинился. А когда он с баночкой марганцовки по коридорам бегал, я ему даже благодарен был. «Поэзия, — говорил, — для нас поважнее кино будет, особливо, если наша поэзия, пролетарская. Я вот пролетел мимо, а ты теперь махай крыльями в гнезде над яйцами».

            Вот, и писал бы свои стишки слезливые. Нет же. Ему, суке, в литературу хочется, ему в  фирме своей не сидится, компьютерами не торгуется. Всё у человека есть. И машина есть, на которой мы на рыбалку мотаемся, и квартира в новом доме есть, и дача, которую мы регулярно по кирпичам разносим есть. И баб куча. И денег столько, что занимать у него даже не интересно. Зачем в литературу-то? Зачем? Это ведь моё. Ведь это у меня под рубашкой листочки, как прокламации шуршат. Это ведь я  уже практически всё осознал и понял, ещё чуток и смогу это всё рассказать. Ведь четыре ненаписанных романа у меня лежит. ЧЕТЫРЕ! В каждом по несколько глав, и все гениальные. Я их достаю иногда, перечитываю и сам хренею от того, что не кто-нибудь, а я эти строки одну за другую увязал.

            Зачем же он так? Ведь знал, что важно это для меня. Взял и насрал в руки, а потом ещё и напоил на банкете, у меня сам пьяный остался. Утром в ванной мылся, сморкался, насвистывал что-то. Ну не сука ли?!

красный

Встеречи с ИльиЧем

Я в Ленина не верил. В комиссаров с пыльными шлемами и вошью окопной в штанах верил, а в Ленина как-то не получалось. Впрочем, если Каюров играл, то совсем не верил, а если Лавров, то уже начинал сомневаться. Лавров жил неподалёку на Горьковской и его частенько можно было видеть в гастрономе рядом с домиком Петра Первого.

            Он когда спрашивал, свежая ли колбаса, совсем по-ленински прищуривался. Продавщицы, понятное дело, млели и начинали вытаскивать из под прилавков всяческий незалежалый дефицит. Рядом с мясным отделом всегда кошки спали, потому ребёнка там оставляли спокойно, пока родители бегали от кассы до отделов с чеками в руках. И Лаврова я там много раз видел, очень много, больше трёх точно. С тех пор у меня с Лениным какая-то особая колбасно-кошачая ассоциация. Говоришь «Ленин», — подразумеваешь «Докторская».

            У папы был приятель Дядя Гоша, который в народном театре играл. Однажды ему доверили эпизодическую роль Вождя Мирового пролетариата. Дядя Гоша в партии не состоял, любил пить водку и вообще являл собой пример интеллигента-разложенца, любящего послушать Би-Би-Си и рассказать анекдот про Брежнева. Но против всех остальных актёров театра у Дяди Гоши существовало огромное преимущество – настоящая блестящая лысина. На премьерный показ пригласили моих родителей, понятное дело вместе со мной. Спектакль помню плохо. Но прекрасно запомнил, как пьяный Дядя Гроша в гриме и с красным бантиком на лацкане ловил такси, громко крича на всю улицу: «В Смольный, едрёнать! В Смольный!»

На кафедре, где я учился, висел тканый портрет Ленина с китайскими иероглифами внизу. Что те иероглифы обозначали, можно было только догадываться. Мы полагали, что написано «Мао Цзедун» или «Отец китайской тушёнки». Ленин на портрете представал в хунвейбиновской кепке и с характерным прищуром. Портрет тот подарил кафедре китайский аспирант Джень Жуань. Слыл он парнем скромным и застенчивым. Вроде как даже в партии их китайской состоял. Его однажды на факультетское партсобрание пригласили с докладом про положение дел в Китайской Народной Республике. После собрания он, правда, засомневался в правильности марксизма. Собрание, по слухам, очень быстро переросло в скандал по поводу денег на учебную практику. Одного старого большевика декан публично обозвал старым козлом, а на напоминание секретаря, что надо бы заслушать доклад китайского аспиранта гавкнул: «Товарищ Дон Жуан нас извинит. Нам не до воробьёв сейчас. Тут вопросы серьёзные решаются».

            А когда началась перестройка, первым делом университетский коридор осиротел на гипсовую статую Ленина, из руки которого каждый вечер уборщица привычно изымала гранёный стакан и относила его в буфет. На пустом постаменте неделю лежал скромный листок в клеточку с накарябанным синими чернилами текстом: «Я в Цюрихе. Адрес прежний. В.»

</a>

красный

допереводились часы

Какая-то неправда с сутками. Только-только пару дел сделал, а уже все с работы уходят. Кому ни позвони, везде "ушлисс". Посмотрел на часы, — мать родная... время мыть чашки после чая. И что прикажете делать?