November 7th, 2005

красный

праздник, говорите?

Когда в России началась вся эта заварушка, по семье моего деда ударило, как арбузом по пирамиде. Старший брат, к тому времени окончивший юнкерское училище оказался в рядах Добровольческой армии, отступал в Крым, потом в Константинополь, оттуда перебрался в Париж, потом Ньй-Йорк. Двоюродный брат пошёл к красным, служил в штабе у Тухачевского, перед самой войной вместе сов сем штабом был расстрелян. Дедушкина сестра намыкалась горя, до конца своих дней шарахалась от шагов по лестнице. Дед же, когда во Владикавказе пошла чехарда красные-белые-красные-белые умудрился подстрелить какого-то разбойника, решившего залезть в их дом, и от мести банды сбежал в горы, где просто стал абреком в самообороне какого-то аула. Скакал на лошади, стрелял из маузера, как Дата Туташхиа, пока всё само не улеглось. После уже пошёл учиться, занялся биологией. В своё время был арестован, как «вейсманист-морганист», попал в лагерь, оттуда вышел по случайности и схоронился в маленьких институтах в Ярославле и Тутаеве, где лаборантом у него работал Жорес Медведев.

А я всё детство ходил на демонстрации с шариками, радостно орал «Уря!» и коллекционировал марки с Лениным. Бабушка разучивала со мной  «По долинам и по взгорьям», делала аппликации из праздничных открыток и гладила дедушке тёмную суконную пару, которую он надевал на торжественный митинг в Сельхозинституте, нацепив свои многочисленные награды.

И самое смешное, что дедушка, который всё ЭТО видел собственными глазами, который потерял в годы революции половину семьи, тем ни менее радостно отмечал этот праздник.

Нет, он не был глупым человеком. Дед получил прекрасное образование, до последних лет помнил латынь, греческий и французский, имел докторскую степень, прекрасно разбирался в английской литературе, живописи модернистов и Бог знает в чём ещё. Но, чёрт побери! Он просто уверовал в то, что ему говорили все эти годы. Настоящую память заслонила позднейшая чужая интерпретация событий. Хотя, за год до своей смерти, когда мы с ним гуляли по тихим ставропольским улочкам, он вдруг словно вспомнил что-то и сказал мне то, что я от него никогда ранее не слышал: «Знаешь, Данька, а я ведь всю жизнь боялся, что мне братьев припомнят…»

А Вы говорите «портвейн», «салат оливье»…