Нижний Тагил

В Нижнем Тагиле нас встретили возле Пединститута и пересадили в ностальгическую белую Волгу с шуршащими тормозами. У деда моего, в бытность заведующим кафедрой Ставропольского сельхозинститута, была такая служебная, профессорская.  К той Волге прилагался шофёр по фамилии Попов, огромный кубанский мужик-шкаф с аккуратными, стеснительными движениями. В нашей небольшой квартире на Осетинке он передвигался словно бы по канату, балансируя по лучу света из кухни, между трюмо и буфетом. Он так же аккуратно пробрался и ко мне в прозу. Обнаружил его, уже макающего белый хлеб в тарелку с борщом, ближе к концу романа «Чеснок».   

И вот опять белая «Волга», только водитель молодой парень, уже из другого времени.  Кто сейчас ездит в Петербурге на таких автомашинах? Почти никто. Неподалёку от моей, ныне уже бывшей, квартиры на Петроградке несколько лет ржавел такой крейсер на вечном приколе за гаражами, от зимы к весне терял то подфарники, то колёса, то кресла из салона, а то и номера. Однажды шёл к Сытному рынку мимо тех гаражей, а нет «Волги», да и гаражей нет. А на их месте какая-то не то стройка, не то просто огороженное забором безобразие и самоуправство.   

А в Нижнем Тагиле «Волги» на ходу. Вообще, машины здесь сплошь тонированные наглухо. Видимо мода такая, а то и просто форма стеснительности. Как девушки в домах уральских заводчиков да хозяев приисков стеснялись показать щиколотку из-под длинной юбки, так и тагильские водители стесняются салонов своих авто, секретничают.   Милая девушка Ирина привезла нас в «двойку», филиал городской библиотеки, напоила чаем. Пока Таня рассказывала про ЛитВеб, я глотал таблетки от давления. Я выступления не люблю, никогда не знаю, что говорить. Да и зачем говорить? Кому всё это нужно? Литература-то никому не нужна, а разговоры о литературе и подавно.  

Позвали в зал. Народу много, постоянные посетители библиотеки и школьники, класс девятый. Почему-то сразу понял, что никто тут ничего из написанного мной не читал, что нормально и лишний раз подтверждает мою невесёлую мысль, что всё, что мы называли книжной отраслью, рухнуло безвозвратно. И теперь либо заново отстраивать это дело на руинах, либо попросту забыть в школьной программе вместе с гипсовыми бюстами Софокла и Сократа и репродукцией картины «Охота на мамонта».   Но потом как-то разговорился, разошёлся. Прочёл отрывки из «Саша слышит самолёты», а там про девочку, да про девушку, смотрю, читательницы оживились. Они же меня потом и спросили, как отношусь «к творчеству писателя Олега Роя». Как отношусь… Осуждаю. Не мог же я сказать, что несколько романов под этим именем писал мой московский приятель Г.К. С другой стороны, почему не мог? Надо было. А я просто промямлил что-то типа «не всякий текст является прозой».   А вообще, было хорошо. Школьники перешёптывались, школьницы краснели, когда я на них смотрел и опускали ресницы. И все слушали очень хорошо, благодарно. И мне вдруг тоже стало ничего так, почувствовал какой-то драйв, даже полюбил собственный текст, а не просто отчитал без отвращения. Хорошие люди, которые очень хотят хороших книжек. А книжки недоступны. Денег на пополнение фондов библиотекам дают крайне мало, современную нормальную литературу практически не купить. Обычная книга в магазине стоит рублей пятьсот. Ну, кто может взять и выдрать из семейного бюджета пять сотен? Это не Москва. Бездарная и бездумная политика у государства в области чтения. Принимают какие-то невнятные программы, от которых никому ни тепло, ни холодно, только повод галочки натыкать в отчётах. Ни писатели жить не могут за счет своего писательского труда, ни читатели книги купить. Ну и какая тут поддержка и пропаганда чтения? Лукавство сплошное. Вот и спасаются все своими силами, давно отчаявшись и не надеясь. От того и литература у нас – это литература отчаянья, а не нового смысла.   

Потом везли нас по городу, смотрел на дома, построенные в конце тридцатых, такие же, как в Инте, как в других рабочих городах страны, и видел в том пусть и мрачное, строгое, но высокое служение чему-то большему, нежели желанию потреблять. И есть оно только тогда, когда понимает человек, откуда он пришёл и видит, куда и с кем идёт. Ленина на земном шаре видел – интересный памятник, корпуса Уралвагонзавода – мощь.   Когда в доме-музее Окуджавы, накормили нас девушки пирожками и отпоили чаем, стало мне легче. То ли таблетки от давления подействовали, то ли просто солнышко посветило в окна столовой. А музей будет хороший. Там пока ещё только временная экспозиция, но девочки показали планы реконструкции, получится здорово. Это же дом, который дали семье отца Булата Окуджавы, Шалве. Тут Булат бегал мальчишкой, о чём и написал потом в прозе, надышал в стихах. Но внутри всё по многу раз перестроено. Так что, если что и есть настоящее, так это именно солнце, мигнувшее в окно и тени от оконных рам на полу. Но и этого немало. В таких вот тенях гении места и зашифрованы.          

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded