ловец орлов (kabyz) wrote,
ловец орлов
kabyz

Category:

Танька

        Танька-поэтесса любила ходить в гости. В отличие от других гостей она не напивалась до синих изразцов, а тихонько сидела в углу дивана и что-то такое писала в тетрадку. Если хозяева были совсем уж незнакомые, то они нервничали, наливали ей в фужер коньяк, разбавляли портвейном и уговаривали выпить. Но Танька-поэтесса вежливо улыбалась, сетовала на то, что принимает антибиотики, и от неё на время отставали.
      Таблетки она, кстати, действительно пила, поскольку постоянно лечилась от неуёмной своей натуры. Любовь её к миру однажды завернулась в огромную воронку, в которую затягивались все оказавшиеся рядом мужчины. Она пропускала через себя их страсти, проблемы, неуверенности, и пафос, их семейные неурядицы, несданные сессии и неполученные пенсии, их хроническое безденежье, алкоголизм и инфантильность. Она складывала в строчки их ночные пьяные звонки и утреннее виноватое шарканье. Она дышала им в затылок, когда те спали, она варила им кофе, который те даже не допивали, она смотрела им вслед, когда в свете фонарей они очищали снег со своих Жигулей или ловили такси на утреннем проспекте, и складывала, складывала, складывала строчки.
      Из гостей Танька обычно уходила не одна. Кто-то вызывался её проводить, тискал в лифте, прижимался прокуренным свитером и читал из школьной программы Блока, а потом только вскрикивал, закружившись в её безумной воронке. Иные сами начинали пить таблетки или сходили с ума и начинали писать стихи. Иные не помнили даже её имени. Однако, практически, все они считали потом Таньку блядью. Те же, кому было лет на двадцать больше чем ей, мечтали на ней жениться. Но она ускользала от них в очередные гости, приготовив ужин и поцеловав на прощанье, чтобы всё вновь завертелось, задрожало, закричало и задохнулось.
        Однажды она пришла ко мне на день рождения и на пару месяцев задержалась у соседа по коммуналке. Я встречал её утром в кухне, завёрнутую в огромный махровый полосатый халат с чашкой кофе и сигаретой. Сосед фарцевал на Галёре, курил привозной Марльборо и по два часа принимал ванну, чем доводил меня до бешенства. Приходилось справлять нужду в раковину на кухне. Танька, впрочем, в отношении ванны оказалась рекордсменкой. Она плескалась по четыре часа. Сосед иной раз скулил под дверью, пытаясь прорваться к фаянсовому сосуду, но Танька врубала магнитофон с Прокл Харум на полную громкость и его скулёж не слышала. До раковины он не додумывался, или просто боялся, что я разобью ему морду за такие дела. 
        Сосед устал от Таньки уже через неделю, но выпроводить её оказалось делом не простым. Ей нравилась наша огромная квартира на седьмой линии, из окон которой была видна церковь и Андреевский рынок. До университета она шла пешком, пиная снег носками своих отороченных мехом ботинок и задирая голову к веткам тополей на Большом. Она сидела на грязном подоконнике кухни, пускала дым из ноздрей и весело щебетала с Бабазиной, пока та жарила свой вечный минтай.
— Танечка, ты бы меньше курила. Девочкам нельзя курить, у них потом дети веснушчатые будут. Задразнят в школе.
— Я, Бабазина, не в затяжку.
— Всё равно. Даже у меня вся комната провоняла. Кури у себя.
— У себя — это где? — лукаво спрашивала Танька.
Соседка растерянно бросала взгляд на мою дверь, потом на дверь соседа.
— Ну, сама знаешь.
— Кабы я знала, разве курила бы на кухне, — всхлипывала Танька.
Соседка всплёскивала руками, вытирала их о клетчатый застиранный фартук, прижимала голову Таньки к своей груди и вздыхала.
— Непутёвая ты, ох, непутёвая…
        К февралю Танька стала куда-то пропадать, а через несколько дней я заметил Соседа, с печальной физиономией выходящего из ванной.
— У тебя как, всё нормально? — мрачно спросил он меня.
— В каком смысле?
— В самом главном.
— В самом главном не очень. Денег осталось на два дня, а зарплата в понедельник.
— Я тебя не про деньги спрашиваю, — он закричал на меня шепотом, — с хреном у тебя всё нормально?
— Что, началось? — я изобразил участие во взгляде.
— Началось… Не то, чтобы началось, но чую, что начнётся. Это всё Танька твоя!
        Ночью из-за стенки слышались приглушённые звуки скандала, потом что-то упало, раздался смех, и через секунду Танька влетела ко мне в комнату.
— Я сегодня у тебя на кресле ночую. С тобой, извини, не могу, — регламентные работы.
Я раздвинул кресло, она по-хозяйски вынула комплект белья из тумбочки, сама постелила, скинула с себя халат и залезла под одеяло.
— Поругались?
— Подрались
— Серьёзно?
— А…— Танька махнула рукой, — Надоел он мне. Завтра в общагу вернусь. Обидно, что ездить далеко. Может, я у тебя поживу?
— Живи, мне всё равно. Только ко мне скоро двоюродный дедушка из Москвы приезжает. У него тут какие-то семинары в Академии наук. И ещё, чтобы твоих хахалей здесь не было. Договорились?
— Дедушка… Дедушка — это не бабушка, это мы переживём. — Танька зашебуршалась под одеялом и затихла.
        Весь февраль Танька изображала из себя заботливую сестру. Она варила борщ, мыла пол в коммунальном коридоре и гладила мои рубашки. Иногда она возвращалась под утро. Стараясь не шуметь, она  переодевалась в халат и шмыгала в ванную. Потом в потёмках со скрипом раскладывала кресло, курила и затихала. Сосед кидал на меня многозначительные вопрошающие взгляды. Он, видимо, ожидал появления товарища по несчастью и не мог понять, почему на моём лице до сих пор не отражается венерическое страдание. Бабазина привычно воняла на кухне минтаем и всем своим видом показывала, что наш бардак её не касается. Впрочем, Таньку она стала выгонять с сигаретой из кухни.
        Дедушка приехал в воскресенье двадцать восьмого. Встретить его на вокзале я не смог, поскольку задержался с остолопами, сдающими коллоквиум по кристаллогенезису. Видимо, эта компания решила взять меня измором и упорно подкладывала на стол совершенно бредовые решения. Когда же к полуночи я добрался до нашей квартиры, то ещё на кухне услышал Танькин смех, раздающийся из-за двери.
— Герой! Ну и бородищу ты себе отрастил! Карл Маркс просто! Здравствуй, мой хороший! — Дед облобызал меня, зажав в своих жилистых клешнях. — Мы тут с подругой твоей шампанское пьём. Давай-давай, проходи, сейчас ещё коньячком это дело полирнём, а то мне доклад завтра читать.
        Связи между докладом и коньячком я не усмотрел, но наклюкался до того, что сам попросил Таньку стихи почитать. Она была в ударе:
               …В облаке морока, мраке обмолвок,
               Тесное лоно сознаньем проколото.
               Пальцы, как в пяльца одетые в золото.
                Полно же, — дорого. Станешь Ты дорог…
Дед раскачивался на стуле с прикрытыми глазами. Его черты заострились, на переносице появилась внимательная складка. А Танькин голос кувыркался в метафорах, то каркал, то становился по-ахматовски глухим. Я притушил свет, зажёг свечку. Огонёк пламени сразу поплыл куда-то. Я пытался заставить его стоять на месте, но он не слушался, его видимо влекло вслед рифмам. Какое-то время я покрепился, потом не выдержал и, извинившись, рухнул в кровать. Ночью проснулся от того, что Танька натаскивала на себя край одеяла.
— Я деда твоего на кресле положила. Бельё ему свежее дала, а ты давай, двигайся.
Я нетрезво попытался её обнять, но получил ладонью в лоб.
— Мужчина, Вы неприлично пьяны. Спать!
        Назавтра я вернулся к обеду. В кухне Бабазина с шипеньем пыталась разделать замороженную рыбью тушку. Минтай оказался перемороженным, и сил Бабезине явно не хватало.
— Давайте, я помогу, — я поставил портфель на свой стол и стал стягивать с себя пуховку.
— Ты сам себе помоги. У него девку среди бела дня уводят, а он болтается чёрт знает где.
— В каком смысле?
— Да там у тебя садом с гоморрой творится. Я уж решила, что ты, но смотрю, что ни шубы твоей, ни ботинок. Хахаля себе завела девка. Совсем обалдела. Живёт с мужиком, так ещё кобелей таскает. Непутёвая она, гони или ремнём всыпь, — соседку аж трясло от негодования.
        Я скривился, цыкнул зубом и дёрнул дверь своей комнаты. Дверь оказалась закрыта изнутри на щеколду.
— Татьяна! Ау! Заканчивай свои эксперименты, я уже вернулся.
За дверью послышался шорох, потом скрип паркета и стук босых пяток. Дверь отвопилась и в щёлочку просунулась раскрасневшаяся Танькина физия.
— Ну хороший мой, милый. Ну, погуляй ещё немножко. Мы сейчас. Ну, сходи к ребятам пока на Большой, посиди в кафешке. Нам ещё полчасика.
— Мать, ты офигела совсем, — я начинал терять терпение, —Просил же тебя, кобелей своих сюда не таскать. Завтра отправишься в общагу.
— Это не кобели. Это другое.
— Любовь опять? — я намеренно повысил голос.
— Ну да. Мы тут с Лёшей. Ты уж прости нас.
—С каким, на хрен, Лёшей?! — я толкнул дверь. Танька еле успела отскочить. На диване, прикрытый простынёй лежал Дед и курил сигарету.
—Внук мой милый,  Лёша — это я. Ты уж извини, но честно слово, погулял бы немного, а то мне как-то неловко становится.
— Ну, Дед… Ну… Жопа ты, Танька! — я развернулся и вышел из комнаты.
        В тот вечер я остался у друзей, утром ушёл на кафедру, а вечером приехал на вокзал проводить Деда. Дед стоял у вагона Красной стрелы в распахнутой коричневой дублёнке. О него пахло коньяком и дорогим парфюмом.
— Танюша подарила. Нина Ричи какая-та. Хороший запах, только уж больно сильный, — Дед глубоко затянулся, — Ты на меня не сердись.Она мне сказала, что у вас вроде как ничего и нет, а я ей понравился. А я, знаешь, совсем как-то ошалел. Думаю дядьке твоему представить. Если одобрит, то женюсь на хрен.
— Рехнулся что ли?
— Рехнулся? Не то слово! Мне ведь шестьдесят, а тут такое счастье. Я ей стихи свои читал.
— Ты стихи пописывал? — такого факта биографии Деда я не знал.
— И сейчас пишу. Много пишу. Мы же с Андрюшей Вознесенским одними тропками в юности ходили. Эх… Тебе-то это всё равно. А Танюше нет. Она же, девочка моя, слушала меня и плакала, слушала и плакала.
— Это мне старый анекдот напоминает…
— Если похабный, то лучше не рассказывай, — перебил меня Дед и посмотрел куда-то поверх моей головы, — Не пришла проводить почему-то. Наверное, тебя постеснялась. Ты её не ругай и из дома не гони.
Дома Таньки не оказалась. Её вещей я тоже не нашёл. Сосед, встретив меня в кухне, заржал, хлопнул по плечу и противным голосом завыл битловскую «Гёрл».
        Через пару месяцев из Москвы пришло приглашение на свадьбу. Я позвонил Деду, поздравил его, но сказал, что не приеду. Он, впрочем, и не настаивал.
Прошло пятнадцать лет. Дед скончался внезапно от приступа панкреатита. Я прилетел из Воркуты в день похорон. Таксист отвёз меня сразу на Преображенское кладбище. Людей пришло немного, сказался август и рабочий день. Мы постояли с Дядькой у могилы, дождались, когда все разойдутся и раздавили поллитра на двоих.
— Ты почему про Таньку не спрашиваешь?, — брат поднял на меня покрасневшие глаза.
— Спрашиваю. Где она?
— Она в больнице. Вскрыла себе вены. Чудом жива осталась. Я дверь своим ключом открыл. Звонил-звонил, никто не отзывался. А мне документы Отца нужны были. В ванную зашёл, а там…  Значит, действительно любила его. А я ведь ни разу не ходил к ним, как они поженились
— И я не бывал, хотя Дед приглашал. Эх, мудаки мы с тобой.
— Не то слово.
Мы допили водку, сгребли крошки от бутербродов с рот и пошли к выходу. А в голове у меня крутилось
               …В облаке морока, мраке обмолвок,
               Тесное лоно сознаньем проколото…
Tags: литературка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 68 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →