Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

красный

Сходил в галерею Шилова

Сходил с девчонками в субботу в галерею Шилова. Следующим шагом перед резиновой женщиной и безалкогольным пивом напрашивается галерея Глазунова или музей Церетели. Но это уже через выходные. Грани падения должны быть остро отточены. Так отточены, чтобы можно было соскоблить о них седую недельную щетину, не порезав щеки.

Когда-то Шиловский альбом в «белой серии» принес в дом папа. Вообще, у папы со вкусом всё было нормально. Тут достаточно посмотреть на фотографии мамы в юности. Папа с его сестрой (моей тетей) получили классическое домашнее воспитание когда-то дворянской семьи. Досамообразовывался папа под портвейн и преферанс в общежитии физфака ЛГУ. В начале шестидесятых общаги ленинградского универа вполне могли сойти за Сорбонну, там «бурлило».

Во все времена есть модное среди интеллектуалов и разночинцев. Даже нигилизм моден из века в век. Главное, всякой дрянью не заразиться. Дряни в нашем доме не держали, за модой особо не гнались, но в словосочетании «масс-культура» слово «культура» старательно уравновешивает, а значит, прощает обидный префикс «масс». Если портрет Хэма в квартире не висел, (это уже я мечтаю завести), то в качестве культурного кода, стену украшала копия маслом малоизвестной картины Дали .

По всей видимости, Шилов интеллигенции семидесятых представлялся фрондирующим мейнстримом, как и его alter ego Глазунов. Вроде член союза, вроде издаваемый, развешиваемый, выставляемый, а вроде и с фигой в кармане. Такое тогда любили, да и сейчас отдают должное. В упомянутом альбоме, словно в подтверждение этого фрондерства, был и портрет Высоцкого середь паноптикума из всяких ударников-передовиков на фоне этикетки от водки «Пшеничная», (той, где нескошенные поля и… стога с сеном). Как-то они эти нескошенные поля очень со стогами гармонировали. И Гагарин улыбался так по-гагарински на фоне поля, да и Высоцкий жилы на шее надувал тоже на фоне поля. По всему выходило, что поле для автора мнилось очень важной метафорой. А вдруг и наоборот, никакой не метафорой, а только первым отечественным продакт-плейсментом той самой водки. С Шилова станется, он такой.

Еще в альбоме где-то между мелованными страницами, как за мраморными колоннами в господском доме стыдливо прятались старики. Хорошие старики, кряжистые, с глубокими морщинами и огромными, навечно опухшими от труда кистями рук, торчащими из любовно прорисованных рукавов ватников и бушлатов. И звали их как-то всех «дядя Вася» или «дядя Петя», или что-то в этом роде. Это уже рифмовалось с популярной тогда прозой «деревенщиков». Старики мне понравились. Пожалуй, благодаря Шилову я, юный оболтус, вдруг заметил и в жизни этих сутулых человеков, которым до того разве что привычно уступал место в троллейбусе. А тут вдруг руки, глаза, в морщинках вокруг глаз не то смех, не то плач таится. Сама собой осталась закладка в сознании: «Шилов –старики».

Прошло лет тридцать. И вот занесло нас с семейством на Знаменку. Вообще, я ничего от посещения не ждал, мало того, вовсе не планировал я смотреть Шилова. Иллюзий насчет его творчества заранее не питал, интереса не испытывал. Но в субботу мы, если повезет, выбираемся «в город», чтобы зайти в музей или просто погулять по улицам...

Настоявшись в пробках и вдоволь накружив в поисках парковки в центре, я думал скорее об уборной и буфете, нежели о пище духовной. Галерея Шилова в качестве совокупности всего, что нам было надо, возникла сама собой. А входной билет по цене восемьдесят рублей и крайнее радушие сотрудников, делавших вид, что только нас они и ждали, сделали свое дело: хихикая над собой, мы поднялись к картинам.

Если вынести за скобки неприличествующее интеллигентному человеку тщеславие (все свободные от картин места на стенах залов, вестибюлей, лестниц и переходов завешены фотографиями хозяина галереи с разными известными и влиятельными людьми), то в формуле творчества художника останутся сплошные интегралы, плотно и смачно суммирующие, а вернее утрамбовывающие классическую портретную традицию.

В принципе, тут я и забуду про Александра Максовича. Фиг с ним. Ни во что особо интересное его творчество не излилось. Но постоянство, как справедливо говорят, признак мастерства. Рисовальщик он великолепный, мастер несомненный. Все сделано здорово и со смыслом, не подкопаешься. Но от того и тоска смертная. Не удивит, не позабавит, не поговорит по душам. Может быть, и задачи он такой перед собой не ставит. В конце концов, это его дело. Он ведь традиции сохранять призван, а не развлекать.

А вот что касается вообще современной живописи, тут есть о чем подумать. Ибо смотришь на шиловские работы и понимаешь, что остался невыбранным огромный пласт руды. Что современность дает в руки художнику такой неисчерпаемый материал, который просто требует своего отражения именно в классической, романтической, даже (сам себе удивляюсь) неоакадемической традиции. Он настолько вопиет к технике, к тщательности, к проработке в рамках классического понимания композиции, что если бы не институт кураторства, то постмодернисты и большинство других модных и не умеющих рисовать не имели бы шансов.

То же касается и музыки и литературы. Скорости коммуникаций, скорости и регулярности доставки до сознания ненужной информации необходимо противопоставлять именно такое неспешное, ритмизованное дыханием медленно идущего человека искусство, актуализируемое волнующей автора сюжетом, лексикой-колоратурой. Время деконструкции окружающей действительности прошло. Оно закончилось. Может быть не навсегда, но закончилось. Мир разбит вдребезги, о чем многие догадываются, но мало кто находит в себе силы признать. Нужно собирать в сознании, даже в душе осколки этого мира. И в этом смысл сопротивления человеческого против нечеловеческого (машинного, цифрового, финансового, трансгендерного, корпоративного, хер его знает какого, но нечеловеческого).

Разрушать можно быстро, под гармошку, рэпачок и джин-тоник. А собирать приходится аккуратно и медленно. Очень медленно. Непривычно для нынешней аудитории медленно. И что обидно, созидать что-то серьезное, что-то такое, от чего можно и дальше вдохновляться (а это цель искусства – передавать вдохновение, как божье дыхание, от автора зрителю и следующему автору) на чем можно строить дальше немодно, неприбыльно и неблагодарно. Такая вот фигня.
Туалет в Шиловской галерее чистый, буфет недорогой (если как ранее тщеславие, вынести за скобки кофе за сто сорок рублей).
красный

Прощай, Миша Болдуман

О том, что Миша ушел, я узнал в Париже, в парке музея естественной истории. Товарищу кто-то прислал сообщение на телефон.
"Мертвых поэтов прибавилось, - сказал он мне, - Болдуман умер." Не знаю, что было более нереальным: я живой в Париже или мертвый Миша где-то в Чудово. И то и другое - странно. Нужно было выпить за упокой души французского коньяку, но по дороге попалось только пиво. Его и выпили. Светлое пиво в Париже за упокой души поэта Миши Болдумана.

красный

вот это уже совсем архивное.... Памяти ЛИТО им. Л. Стерна посвящается

Август. Вторник. Глубокая Ночь с субботы на понедельник. Моросит. На мокром асфальте поселковой дороги в позах лежащих патрициев валяются литераторы. Локальная конференция «В поисках своей темы». Председательствует Горчев.

Горчев:  dimkin(текст публикуется фрагментами по морально-этическим соображениям): ………… эту литературу и заставил бы их … Вот, Цунский, сука, но и тот про плавленый сырок в «Дошираке» правильно придумал. Жрём говно, пьём говно. Быков, … такой не посчитал нужным, а мы тут за него … Я честный человек. Мне нравится писать про сосать….…………… и это правда жизни.

Финский журналист Тима (Тимэ, Тими…): А вы читаэте произведеэня друг друга?

Новиков dm_novikov(с громким хлопком открывая чипсы): А толку?

Пенькатый Кабыз (kabyz): А толку?

Горчев: На х…? Если всё это говно читать, то писать когда?

Пенькатый Кабыз: Так ты, всё равно, только про сосать и пишешь…

Горчев (обиженно): У меня четыре главных темы, как у всякого великого литератора. (Оглашает две из них. Публикация оглашенных тем невозможна по морально-этическим соображениям)

Новиков (пытаясь унять икоту): А остальные две?

Пенькатый Кабыз: А на остальные две он пишет под псевдонимом, потому как не уверен в их актуальности.

Горчев (самоиндуцируясь): А ты, мля, Баяна Ширянова читал?! Нет, мля, ты Баяна читал? Передай чипсы, пожалста.

Финский журналист Тима (неприлично трезвым голосом): Вы обсуждаэте произведеэня друг друга?

Новиков (открывая водку и оглядываясь в поиске стаканов): А толку?

Пенькатый Кабыз (размышляя, куда кинуть пустую банку из под пива и несколько потерявший нить разговора): Ночь какая… Красота! От места прёт, как от реактора. Ты, Горчев, врубись, что «сосать», как философская категория конечно не может вызывать никакого внутреннего отторжения, но сторонние переживания…Collapse )