Category: напитки

красный

Сходил в галерею Шилова

Сходил с девчонками в субботу в галерею Шилова. Следующим шагом перед резиновой женщиной и безалкогольным пивом напрашивается галерея Глазунова или музей Церетели. Но это уже через выходные. Грани падения должны быть остро отточены. Так отточены, чтобы можно было соскоблить о них седую недельную щетину, не порезав щеки.

Когда-то Шиловский альбом в «белой серии» принес в дом папа. Вообще, у папы со вкусом всё было нормально. Тут достаточно посмотреть на фотографии мамы в юности. Папа с его сестрой (моей тетей) получили классическое домашнее воспитание когда-то дворянской семьи. Досамообразовывался папа под портвейн и преферанс в общежитии физфака ЛГУ. В начале шестидесятых общаги ленинградского универа вполне могли сойти за Сорбонну, там «бурлило».

Во все времена есть модное среди интеллектуалов и разночинцев. Даже нигилизм моден из века в век. Главное, всякой дрянью не заразиться. Дряни в нашем доме не держали, за модой особо не гнались, но в словосочетании «масс-культура» слово «культура» старательно уравновешивает, а значит, прощает обидный префикс «масс». Если портрет Хэма в квартире не висел, (это уже я мечтаю завести), то в качестве культурного кода, стену украшала копия маслом малоизвестной картины Дали .

По всей видимости, Шилов интеллигенции семидесятых представлялся фрондирующим мейнстримом, как и его alter ego Глазунов. Вроде член союза, вроде издаваемый, развешиваемый, выставляемый, а вроде и с фигой в кармане. Такое тогда любили, да и сейчас отдают должное. В упомянутом альбоме, словно в подтверждение этого фрондерства, был и портрет Высоцкого середь паноптикума из всяких ударников-передовиков на фоне этикетки от водки «Пшеничная», (той, где нескошенные поля и… стога с сеном). Как-то они эти нескошенные поля очень со стогами гармонировали. И Гагарин улыбался так по-гагарински на фоне поля, да и Высоцкий жилы на шее надувал тоже на фоне поля. По всему выходило, что поле для автора мнилось очень важной метафорой. А вдруг и наоборот, никакой не метафорой, а только первым отечественным продакт-плейсментом той самой водки. С Шилова станется, он такой.

Еще в альбоме где-то между мелованными страницами, как за мраморными колоннами в господском доме стыдливо прятались старики. Хорошие старики, кряжистые, с глубокими морщинами и огромными, навечно опухшими от труда кистями рук, торчащими из любовно прорисованных рукавов ватников и бушлатов. И звали их как-то всех «дядя Вася» или «дядя Петя», или что-то в этом роде. Это уже рифмовалось с популярной тогда прозой «деревенщиков». Старики мне понравились. Пожалуй, благодаря Шилову я, юный оболтус, вдруг заметил и в жизни этих сутулых человеков, которым до того разве что привычно уступал место в троллейбусе. А тут вдруг руки, глаза, в морщинках вокруг глаз не то смех, не то плач таится. Сама собой осталась закладка в сознании: «Шилов –старики».

Прошло лет тридцать. И вот занесло нас с семейством на Знаменку. Вообще, я ничего от посещения не ждал, мало того, вовсе не планировал я смотреть Шилова. Иллюзий насчет его творчества заранее не питал, интереса не испытывал. Но в субботу мы, если повезет, выбираемся «в город», чтобы зайти в музей или просто погулять по улицам...

Настоявшись в пробках и вдоволь накружив в поисках парковки в центре, я думал скорее об уборной и буфете, нежели о пище духовной. Галерея Шилова в качестве совокупности всего, что нам было надо, возникла сама собой. А входной билет по цене восемьдесят рублей и крайнее радушие сотрудников, делавших вид, что только нас они и ждали, сделали свое дело: хихикая над собой, мы поднялись к картинам.

Если вынести за скобки неприличествующее интеллигентному человеку тщеславие (все свободные от картин места на стенах залов, вестибюлей, лестниц и переходов завешены фотографиями хозяина галереи с разными известными и влиятельными людьми), то в формуле творчества художника останутся сплошные интегралы, плотно и смачно суммирующие, а вернее утрамбовывающие классическую портретную традицию.

В принципе, тут я и забуду про Александра Максовича. Фиг с ним. Ни во что особо интересное его творчество не излилось. Но постоянство, как справедливо говорят, признак мастерства. Рисовальщик он великолепный, мастер несомненный. Все сделано здорово и со смыслом, не подкопаешься. Но от того и тоска смертная. Не удивит, не позабавит, не поговорит по душам. Может быть, и задачи он такой перед собой не ставит. В конце концов, это его дело. Он ведь традиции сохранять призван, а не развлекать.

А вот что касается вообще современной живописи, тут есть о чем подумать. Ибо смотришь на шиловские работы и понимаешь, что остался невыбранным огромный пласт руды. Что современность дает в руки художнику такой неисчерпаемый материал, который просто требует своего отражения именно в классической, романтической, даже (сам себе удивляюсь) неоакадемической традиции. Он настолько вопиет к технике, к тщательности, к проработке в рамках классического понимания композиции, что если бы не институт кураторства, то постмодернисты и большинство других модных и не умеющих рисовать не имели бы шансов.

То же касается и музыки и литературы. Скорости коммуникаций, скорости и регулярности доставки до сознания ненужной информации необходимо противопоставлять именно такое неспешное, ритмизованное дыханием медленно идущего человека искусство, актуализируемое волнующей автора сюжетом, лексикой-колоратурой. Время деконструкции окружающей действительности прошло. Оно закончилось. Может быть не навсегда, но закончилось. Мир разбит вдребезги, о чем многие догадываются, но мало кто находит в себе силы признать. Нужно собирать в сознании, даже в душе осколки этого мира. И в этом смысл сопротивления человеческого против нечеловеческого (машинного, цифрового, финансового, трансгендерного, корпоративного, хер его знает какого, но нечеловеческого).

Разрушать можно быстро, под гармошку, рэпачок и джин-тоник. А собирать приходится аккуратно и медленно. Очень медленно. Непривычно для нынешней аудитории медленно. И что обидно, созидать что-то серьезное, что-то такое, от чего можно и дальше вдохновляться (а это цель искусства – передавать вдохновение, как божье дыхание, от автора зрителю и следующему автору) на чем можно строить дальше немодно, неприбыльно и неблагодарно. Такая вот фигня.
Туалет в Шиловской галерее чистый, буфет недорогой (если как ранее тщеславие, вынести за скобки кофе за сто сорок рублей).
красный

вот это уже совсем архивное.... Памяти ЛИТО им. Л. Стерна посвящается

Август. Вторник. Глубокая Ночь с субботы на понедельник. Моросит. На мокром асфальте поселковой дороги в позах лежащих патрициев валяются литераторы. Локальная конференция «В поисках своей темы». Председательствует Горчев.

Горчев:  dimkin(текст публикуется фрагментами по морально-этическим соображениям): ………… эту литературу и заставил бы их … Вот, Цунский, сука, но и тот про плавленый сырок в «Дошираке» правильно придумал. Жрём говно, пьём говно. Быков, … такой не посчитал нужным, а мы тут за него … Я честный человек. Мне нравится писать про сосать….…………… и это правда жизни.

Финский журналист Тима (Тимэ, Тими…): А вы читаэте произведеэня друг друга?

Новиков dm_novikov(с громким хлопком открывая чипсы): А толку?

Пенькатый Кабыз (kabyz): А толку?

Горчев: На х…? Если всё это говно читать, то писать когда?

Пенькатый Кабыз: Так ты, всё равно, только про сосать и пишешь…

Горчев (обиженно): У меня четыре главных темы, как у всякого великого литератора. (Оглашает две из них. Публикация оглашенных тем невозможна по морально-этическим соображениям)

Новиков (пытаясь унять икоту): А остальные две?

Пенькатый Кабыз: А на остальные две он пишет под псевдонимом, потому как не уверен в их актуальности.

Горчев (самоиндуцируясь): А ты, мля, Баяна Ширянова читал?! Нет, мля, ты Баяна читал? Передай чипсы, пожалста.

Финский журналист Тима (неприлично трезвым голосом): Вы обсуждаэте произведеэня друг друга?

Новиков (открывая водку и оглядываясь в поиске стаканов): А толку?

Пенькатый Кабыз (размышляя, куда кинуть пустую банку из под пива и несколько потерявший нить разговора): Ночь какая… Красота! От места прёт, как от реактора. Ты, Горчев, врубись, что «сосать», как философская категория конечно не может вызывать никакого внутреннего отторжения, но сторонние переживания…Collapse )